— Простить? — я невольно повысил голос. — Мама, он лез к тебе под платье, ударил, а потом всю жизнь скрывал, что натворил. Деда угрозами заставил молчать, отца лишил возможности узнать правду. И ты его простила?

— Простила, — ответил призрак. — Это не значит, что я считаю его хорошим человеком. Михаил Васильевич жаден, подл и зол. Да, возможно, по-своему он даже любил меня, только любовь его была такой же дурной и уродливой, как он сам. Для него любовь и желание обладать во что бы то ни стало — одно и то же… Я не прошу тебя дружить с ним — этого делать не нужно. Не прошу верить ему — этого нельзя делать ни в коем случае. Но и убивать его не надо. Моя смерть от этого не перестанет быть смертью, зато ты погубишь собственную жизнь.

Я отвернулся к темневшему на фоне закатных лучей селу.

— Значит, мне просто проглотить всё это? Приехать к нему на обед, сидеть за одним столом, пить его вино и делать вид, будто я ничего не знаю?

— Я не говорю, что ты должен забыть или оставить его без ответа. Но есть разница между справедливостью и местью. Сейчас в тебе говорит только злоба. Если ты послушаешь её, то убьёшь Михаила Васильевича, отправишься на каторгу и оставишь без защиты всех, кто тебе поверил. Подумай об имении. Подумай о людях, которым ты нужен. Подумай обо мне. Мне и так нет покоя даже после смерти, а если мой единственный сын, желая отомстить за меня, навредит себе, мне станет лишь тяжелее.

Я провёл ладонями по лицу.

— Так что же мне делать, мама? — спросил я. Почему-то именно сейчас, как никогда, я чувствовал себя маленьким ребёнком — беспомощным, совершенно запутавшимся и очень нуждающимся в совете.

Мать слегка улыбнулась.

— Просто слушай своё сердце. Не злобу, не жажду мести, а то настоящее, что скрывается под ними. Ты знаешь, за что теперь отвечаешь и кого потеряешь, если позволишь ненависти решать за тебя. Этого достаточно, чтобы сделать правильный выбор.

Её свечение начало слабеть.

— Мама, подожди! — Я вскочил и протянул руку, словно это могло бы её удержать.

Вопросов у меня было множество. О Козодоеве, о деде, об отце, который вернулся домой и нашёл вместо жены надгробный камень. О ней самой.

Я не успел задать ни одного.

Призрачная фигура быстро побледнела, стала прозрачной. Сквозь неё проступила тёмная трава и край соседнего креста.

— Мама…

Она исчезла.

Я ещё некоторое время сидел возле могилы, глядя на пустое место.

Прохлада пробралась под сюртук, а от долгого сидения на сырой земле начинала ныть поясница, что несколько мешало возвышенным размышлениям о мести и прощении.

Вздохнув, я поднялся, отряхнул штаны и напоследок коснулся могильного камня.

Ответа я так и не нашёл, что мне делать — так и не решил. Но до завтрашнего утра оставалось время. И лучше бы его провести в уютном кабинете под треск дров в камине, а не на сырой кладбищенской земле. А что будет завтра… То будет завтра.

Утро вечера мудренее.

Я бросил ещё один взгляд на надгробие, развернулся и медленно пошёл к дому.

Утром проще не стало.

Я проворочался с боку на бок половину ночи, с трудом уснув перед самым рассветом, а когда проснулся, ответ, как ни странно, не пришёл в мою голову сам по себе неким магическим образом.

Я так и не смог решить, стоит ли ехать к Козодоеву или нет.

Можно было отказаться. Отправить в Язвищи короткую записку, в которой сослаться на срочные дела или прямо сообщить, что не имею ни малейшего желания сидеть с Михаилом Васильевичем за одним столом. Последнее, пожалуй, было бы даже честнее.

Вот только ничего это не решало.

Козодоев останется в Язвищах, я — в Малом Днище, а между нами продолжат гореть постоялые дворы и гибнуть люди. В следующий раз он придумает что-нибудь новое. И, судя по тому, как ловко ему удалось превратить кормчие ямы в селитряное производство, с фантазией у Михаила Васильевича всё в порядке.

Нет уж.

Если старый боров действительно решил примириться, я хотя бы его выслушаю. Если затеял очередную пакость — тем более следует выяснить, какую. А уж удержаться и не прикончить его за столом я как-нибудь сумею.

Наверное.

В общем, решено.

Сходив к колодцу умыться, я начал готовиться.

Первым делом я отправил человека к Сабурову.

Записку составил короткую: сообщил о приглашении Козодоева, времени обеда и о том, что намерен ехать. Никаких просьб бросать всё и мчаться мне на помощь не писал. Я и так был многим обязан Сабурову, и срывать его с места по первому зову просто не имел никакого морального права. Да и находился он не за соседним частоколом и в любом случае не успел бы прибыть в Язвищи к полудню.

Но знать, куда я отправился и у кого спрашивать, если пропаду, ему следовало.

Запечатав записку, я велел гонцу передать её лично Дмитрию Александровичу и никому больше. Тот сунул письмо за пазуху и направился к конюшне.

После этого я достал новый лист.

Вот тут дело пошло значительно хуже.

Письмо следовало составить так, чтобы любой человек, прочитавший его, понял, что произошло. Без намёков, недомолвок и попыток приберечь часть правды на потом. Если я не вернусь от Козодоева, никакого «потом» у меня уже не будет.

Я обмакнул перо в чернила и начал писать. Чернила собрались на кончике пера, тяжело упали на бумагу и расплылись круглой кляксой. Я выругался и начал заново.

На этот раз получилось лучше. Я изложил всё, что узнал от Ерофеича: приезд Козодоева в Малое Днище, ссору с дедом, домогательства помещика к матери и её гибель. Написал, что свидетелем случившегося был Мишка и что староста подтвердил его песню собственным рассказом. Упомянул, как дед заставил Ерофеича молчать, а потом скрыл правду от вернувшегося с войны сына.

На этом можно было закончить, если бы письмо касалось одной только матери.

Но я не собирался отдавать Козодоеву возможность свести всё к давней семейной истории, в которой половина участников давно лежала в земле, а единственным живым свидетелем оставался деревенский дурачок.

Поэтому дальше появились валуйковские крестьяне и долговые бумаги, Федька с Антипом, подожжённый постоялый двор и мертвяки, вырвавшиеся из огня. Тайная ферма в овраге, козодоевские егеря, кормчие ямы, откормленные твари и следы клетки под навесом.

Затем — приезд Щукина и чудесное превращение всего этого хозяйства в селитряную варницу.

Прямых доказательств у меня не имелось. Я так и написал. Не стал выдавать догадки за установленные факты и отдельно указал, что именно видел сам, что видели вместе со мной Сабуров, Петри и Фрол, а что узнал с чужих слов. Письмо выходило длинным и злым, но, по крайней мере, понятным.

Закончив, я перечитал написанное, добавил дату и время, поставил подпись, сложил листы и запечатал их личной печатью. Получился увесистый пакет. Если Козодоев сегодня действительно собирался меня убить, то после моей смерти о наших отношениях узнает значительно больше людей, чем ему хотелось бы.

Правда, мне от этого будет уже ни холодно ни жарко.

Я убрал письменные принадлежности и послал за Ерофеичем.

Староста явился быстро. Наверное, всё это время околачивался где-то поблизости. В кабинет он вошёл боком, прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Взгляд его прошёлся по лежащему на столе письму, приготовленному дорожному платью, сабле — и физиономия старосты приобрела самое скорбное выражение.

— Всё ж едете, значит, Ляксандр Ляксеич, — проговорил он. — А я-то надеялся, вы за ночь одумаетесь. Посидите с утра, подумаете хорошенько и решите, что ну его, Козодоева этого, пускай сам сюда тащится, ежели мириться приспичило. А вы вон уже и оружие приготовили…

— А ты откуда знаешь, куда я собираюсь? — я, прищурившись, посмотрел на Ерофеича. Однако староста даже не покраснел — кажется, беспокойство за меня пересилило в нём стыд от того, что его подслушивание раскрыли.

— Да на кой он вам сдался-то? — продолжал Ерофеич. — Не ходят к душегубу в гости, когда тот прощения просит. Он вас туда заманит, напоит чем-нибудь и мертвякам скормит, а нам потом что делать?