— Не напоит, — ответил я. — И мертвякам скормить меня будет несколько сложнее, чем ему кажется.

— Вот вы всё шутки шутите, а мне боязно. Вчера у вас лицо такое было, что я уж думал, вы прямо от моей избы в Язвищи побежите Козодоева рубить. А сегодня вы спокойные. Оттого ещё страшнее. С каторги-то вас выкупить всей деревни не хватит…

— Успокойся, Ерофеич. Убивать его я не собираюсь. Если бы собирался, то не стал бы принимать приглашение на обед и тратить время на разговоры.

Староста недоверчиво посмотрел на меня, однако спорить не стал. Я взял со стола запечатанный пакет и протянул ему.

— Возьми это и спрячь. Если вернусь, отдашь нераспечатанным. Если к завтрашнему утру меня не будет, отдай Сабурову. Он придумает, что с этим сделать.

Ерофеич стал совсем уж серьёзным, принял письмо и прижал пакет к груди.

— Вот, значит, как… А вы хоть не один туда собрались? Вы ж понимаете, что, ежели чего…

— Не один. Григория и Петри с собой возьму. Так что найди их и скажи, чтобы собирались в дорогу.

Ерофеич засопел, сунул пакет за пазуху и тщательно застегнул армяк.

— Сделаю, барин. Всё в лучшем виде сделаю, не извольте беспокоиться. Только…

Староста поправил сбившуюся шапку и шмыгнул носом.

— Вы уж вернитесь, Ляксандр Ляксеич. А с Козодоевым после разберёмся.

— Непременно. Ступай уже.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один.

До отъезда ещё имелось время, и потратил я его с пользой.

Открыв тайник, я достал камень, протёр его тряпицей и надел на шею, под рубаху. Сегодня он будет вместе со мной. В прошлый раз, когда я побежал на пожар, он остался в тайнике, и в итоге появление мертвяков стало для меня сюрпризом. Сегодня, надеюсь, так не будет. Впрочем, днём они всё равно вялые и особо не вылезают.

После я достал из того же тайника свёрток, обёрнутый Настасьиными письменами, помогающими скрыть злую силу предмета. Развернул несколько листов и посмотрел на странный нож, который забрал из дома некроманта в Старой Руссе.

Клинок выглядел, как всегда. Ничего особенно зловещего в нём не было — нож как нож, разве что форма непривычная.

Но стоило взять его в руку, как где-то на самой границе чувств появлялся знакомый зов. Слабый, почти неразличимый, но слишком похожий на то, что я ощущал рядом с камнем. А когда я обхватывал рукоять крепче…

Я тряхнул головой, снова почувствовав это. Нож словно обладал собственной душой. И эта душа хотела только одного — крови.

Бр-р-р…

Я уже пытался несколько раз разобраться с находкой, но пока так и не нашёл к ней ключика. Возможно, чтобы понять, на что способен нож, нужно опробовать его в действии. Пока что мне такой возможности не предоставлялось. Хотелось бы верить, что не представится и впредь. Однако и нож я решил взять с собой.

Я снова завернул клинок в листы и убрал свёрток во внутренний карман сюртука.

После я засунул в жилетный карман терцероль, сунул за голенище мизерикордию и прицепил к ремню саблю. Кобуры с лепажами надевать не стал — всё же на обед еду, но взял с собой. Уложу в седельную сумку, пусть будут. Мне так спокойнее.

Ну и двустволку прихватил. Нынче в Псковской губернии прийти в гости без ружья — всё равно, как в Петербурге выйти без зонтика. Вроде бы и можно, но посмотрят, как на блаженного и втихомолку у виска покрутят.

Со стороны могло показаться, что я собираюсь не на примирительный обед, а как минимум на небольшую войну.

Впрочем, одно другому не мешает.

Петри и Григорий уже ждали у конюшни. Оба верхом и при оружии. У Петри за спиной висела фузея, лук он тоже прихватил. Григорий взял свой старый штуцер, а пистолет заткнул за пояс. Увидев меня, он оглядел саблю, двустволку за спиной, мазнул взглядом по жилетному карману и хмыкнул в бороду.

— Гляжу, основательно вы к обеду собрались, — заметил он. — Видать, думаете, что кормить будут плохо.

— Зато развлекать обещают хорошо.

Григорий усмехнулся.

Петри поправил ремень фузеи и посмотрел на меня. Вид у него был такой, будто он с самого начала не сомневался: мирный визит к Козодоеву потребует и лука, ружья и запасного ножа.

Разубеждать я его не стал.

Отвязав Буяна, я вскочил в седло и направил коня за ворота. Петри с Григорием последовали за мной.

Погода стояла тёплая. Солнце поднялось высоко, дорога успела подсохнуть после ночного дождя, и лошади шли легко. Петри держался немного впереди, Григорий ехал позади. Разговаривать никто не пытался.

Оно и к лучшему.

Я раз за разом прокручивал в голове предстоящую встречу. Что сказать Козодоеву? Сделать вид, что поверил его письму? Потребовать объяснений? Сразу спросить о ферме? Или подождать, пока он сам заговорит?

Про мать я говорить не собирался. Не сейчас.

Стоило представить, как произношу её имя и наблюдаю за круглым мясистым лицом Козодоева, как рука сама тянулась к сабле. Может, именно на это он и рассчитывал? Вряд ли. Но в любом случае устраивать ему такой подарок я не собирался.

Пусть говорит сам.

А я послушаю.

К Язвищам мы добрались задолго до полудня. Пришлось остановиться в лесу, дать лошадям передохнуть и дождаться назначенного часа. Я несколько раз доставал часы, пока Григорий наконец не пробурчал:

— Вы их хоть до дыр проглядите, быстрее не пойдут. До обеда ещё полно времени.

Я захлопнул крышку.

— Очень ценное замечание.

Петри сидел под деревом и проверял тетиву. Судя по лицу, к замечанию Григория он полностью присоединялся, но вслух сообщать об этом не считал нужным.

Когда до полудня осталось меньше часа, мы снова сели в сёдла, и вскоре с холма снова открылся вид на Язвища. Окинув взглядом открывшуюся картину, я придержал коня и нахмурился.

Обычно, когда я приезжал к Козодоеву, разница с Малым Днищем буквально бросалась в глаза. Большая оживлённая деревня, люди суетятся, что-то делают, снуют туда-сюда… Сейчас же деревня выглядела практически пустой. Лишь на одной вышке маячил часовой.

Почуяв неладное, я взялся за камень и потянулся даром, ощупывая округу. Чисто. Мертвяков не ощущалось — по крайней мере, на том расстоянии, на которое я мог дотянуться. Что ж, это, хотя бы не ловушка. Но что тогда случилось с Язвищами?

Когда мы подъехали почти под самые ворота, часовой на выпечке перегнулся через перила.

— Кто едет?

— Александр Алексеевич Дубравин, по приглашению Михаила Васильевича. Со мной двое слуг.

Караульный некоторое время смотрел вниз, словно пытался вспомнить, кто такой Михаил Васильевич и зачем тот мог меня приглашать. Потом махнул рукой.

— Проезжайте. Барин велели пропустить.

Мы въехали в деревню.

За частоколом было ещё тише. Возле первых изб, где обычно гоняла мяч ребятня, никого не было видно. Дальше у плетня стояла брошенная телега — одно колесо увязло в высохшей грязи. Из открытого хлева выглядывала корова и недовольно мычала. Ей никто не отвечал.

Я невольно придержал Буяна.

— Не нравится мне здесь, — произнёс Григорий, оглядывая пустую улицу. — Будто вымерли все.

— Мне тоже, — буркнул я. — Глядите в оба. Если вдруг что — разворачиваемся и уезжаем.

Петри повернулся в седле и оглядел пустую улицу. Рука у него лежала на фузее.

Мы двинулись дальше.

Люди на улицах всё-таки попадались, но редко. Возле одной избы сидела на завалинке старуха, закутанная в платок, несмотря на тепло. Увидев нас, она поднялась и сразу скрылась за дверью. Чуть дальше женщина торопливо снимала бельё с изгороди.

Даже собаки не лаяли.

У колодца стояли несколько перевёрнутых вёдер. Журавль застыл, опустив длинную жердь, верёвка болталась над срубом. Обычно возле воды всегда кто-нибудь крутится: бабы, ребятишки, скотина. Сейчас площадь вокруг колодца была пуста.

Камень на груди молчал.

Значит, мертвяков поблизости не было. По крайней мере, пока.

На перекрёстке мы увидели мальчишку лет десяти. Он шёл вдоль плетня, волоча по земле пруток, и при виде вооружённых всадников замер. Потом отступил к изгороди, явно прикидывая, не дать ли дёру.