И положил мне на тарелку.
— Ешьте, ешьте! Чудо как хороши!
Я изо всех сил пытался не пялиться на хозяина стола очень уж откровенно.
Козодоев потянулся к бутылке.
— А вот вино. Крымское. Вы такого, наверное, никогда не пили…
Я посмотрел на этикетку.
— Пил, Михаил Васильевич. Вы ведь сами прислали мне целый ящик в Малое Днище. Запамятовали, должно быть?
Козодоев замер с бутылкой в руке.
Несколько мгновений он смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Варю. Та сидела прямо, положив ладони на край стола.
— Ну да, — наконец произнёс Козодоев. — Разумеется. Присылал. Давно это было. В прошлом году ещё…
Я вскинул брови.
Он выдернул пробку. Налить вино получилось не сразу: горлышко ударилось о край бокала, несколько красных капель упали на скатерть.
— Хорошее вино. У вас на севере такого не бывает. Пока из Крыма в Мурман привезут, оно и скиснет вовсе.
— Папа! — Варя натянуто засмеялась, будто отец забористо пошутил. — Но ведь Александр Алексеевич из Петербурга! А сейчас живет по соседству с нами, в Малом Днище!
Козодоев нахмурился, будто слова дочери показались ему совершенно бессмысленными.
— Конечно, в Малом Днище. Я так и сказал. Разве нет?
Варя побледнела.
— Батюшка, вы сказали про Мурман…
— Не перебивай меня! Я прекрасно знаю, что сказал!
Он рявкнул почти прежним голосом, но тут же закашлялся. Бутылка дрогнула в руке. Вино выплеснулось на скатерть, потекло к краю стола. Козодоев поставил бутылку и прижал ладонь к груди.
Варя вскочила.
— Батюшка, вам снова дурно! Не надо было сегодня вставать и тем более устраивать обед… Позвольте, я отведу вас…
— Сядь! — гаркнул Козодоев. — Ничего мне не дурно! Всё хорошо! Всё хорошо, душа моя, — закончил он совсем другим тоном.
Мне вдруг стало здесь очень неуютно.
Михаил Васильевич откинулся на спинку кресла, тяжело втягивая воздух. Серое лицо покрылось испариной. Глаза на мгновение закатились, потом снова остановились на мне.
Он рассмеялся.
Тихо, сипло, совершенно не к месту.
— Мурман… Ну конечно. Перепутал. Бывает же, а? Столько дел, столько людей… Всех и не упомнишь.
Смех перешёл в новый приступ кашля.
Варя обошла стол и положила руку отцу на плечо. Козодоев раздражённо стряхнул её.
— Сядь, кому говорят! Позоришь меня тут перед гостями!
Происходящее мне решительно не нравилось, и я решил вмешаться.
— Кажется, вам действительно следует лечь, Михаил Васильевич, — мягко проговорил я. Сейчас мне было почти жалко Козодоева — ну, или по крайней мере не так остро хотелось снести ему башку, как ещё несколько минут назад. — Обед можно перенести, а наш разговор продолжить, когда вы поправитесь…
— Не надо ничего переносить! — взвился Козодоев и продолжил, уже спокойнее:
— Сидите, ешьте. Мы должны… поговорить.
— Так давайте поговорим.
Козодоев посмотрел на меня.
Маленькие глаза на сером лице казались почти чёрными. Он открыл рот, собираясь ответить, но не произнёс ни слова. Несколько секунд сидел, словно забыл не только о своих словах, но и о моём присутствии.
Потом указал на тарелку.
— Перепелов попробуйте. Хорошие.
Я медленно перевёл взгляд на Варю. Она стояла за отцовским креслом, прижав ладонь к губам.
Надо было поговорить с ней без Козодоева. Спросить, давно ли он заговаривается, кто его лечит и что произошло перед тем, как он решил позвать меня. Только сделать это следовало осторожно. Михаил Васильевич мог находиться на краю могилы, но глухотой пока не страдал. А вот мерзкий нрав никто не отменял.
— Варвара Михайловна, — начал я, — Простите, что отрываю от стола, но не могли бы вы…
И тут у меня на груди дрогнул камень.
Я осёкся.
Не веря собственным ощущениям, потянулся во все стороны Даром, и…
Варя вдруг пронзительно закричала, глядя куда-то мне за спину, и я вскочил, опрокидывая стул и хватаясь за терцероль.
Ну вот и попробовали перепелов…
Глава 24
Позади меня был слуга, несколько минут назад подававший перепелов. Точнее — то, во что он успел превратиться.
Лицо парня перекосило, рот распахнулся, из уголка стекала тёмная слюна, а глаза превратились в мутные бельма. Мертвяк уже подался вперёд, растопырив руки, и готовился прыгнуть на меня.
Терцероль оказался у меня в руке раньше, чем я успел толком сообразить, что происходит.
Выстрел ударил по ушам. В небольшой комнате грохот вышел такой, словно рядом пальнули из пушки. Затылок слуги разлетелся, забрызгав стену и занавеску, тело отшвырнуло назад. Оно врезалось в поставец, посуда в нём жалобно звякнула и сползла на пол.
Варя завизжала.
Пороховой дым окутал стол, в нос ударило гарью. Я отпихнул стул в сторону и перевёл ствол терцероля на дверь. Верхний ствол пуст, нижний заряжен. Один выстрел. Негусто…
Снаружи грохнуло ружьё.
Почти сразу со стороны деревни донёсся крик. Ему ответил другой, потом третий. Кто-то заорал протяжно и страшно, тут же захлебнувшись этим криком.
Проклятье.
Камень на груди нагрелся. Сначала просто потеплел, а через мгновение полыхнул так, что я зашипел и едва не сорвал его вместе со шнурком. Жар быстро прошёл, но камень продолжал биться о грудь тяжёлыми горячими толчками.
Я потянулся к Дару и вздрогнул.
Вокруг были мертвяки, и их было много. Огоньки вспыхивали один за другим, быстро двигались и собирались в целую толпу. Не орда, конечно — до той погани, что обрушилась на Малое Днище, этой толпе было далеко. Но и двух десятков мертвяков хватит, чтобы сожрать деревню, в которой половина людей лежит в горячке… А их здесь, кажется, несколько больше.
Я потянулся шире, стараясь охватить всю округу, и вздрогнул. Нити. Тонкие, зеленоватые, туго натянутые, они цеплялись за мертвяцкие огоньки и уходили куда-то за деревню, к лесной опушке.
Некромант.
Вот же тварь! Зато теперь понятно, почему эти непокойцы такие шустрые в дневное время…
— Хороши перепела, — пробормотал Козодоев.
Я повернулся к нему.
Михаил Васильевич так и сидел во главе стола, держа бокал у подбородка. Вино, которое он пронёс мимо рта, текло по щеке и капало на жилет. На выстрел, визг дочери и мёртвого слугу он будто вовсе не обратил внимания.
— Чудо как хороши, — повторил он, глядя на тарелку. — Надо непременно попробовать…
Я поморщился и принялся перезаряжать терцероль. Что именно произошло с Козодоевым, я не понимал. Болезнь, отрава, или просто умом тронулся — сейчас без разницы. Понятно было одно: из Язвищ нужно уезжать. И немедленно.
— Варвара Михайловна, собирайтесь, — сказал я, убирая пороховницу. — В деревне поднялись мертвяки. Нужно уходить.
Варя стояла у окна, прижав ладони ко рту, и огромными глазами смотрела на труп слуги.
— Что вы имеете в виду? Как поднялись? Он же только что был жив, он подавал нам…
В глубине дома треснуло дерево. Следом грохнуло ещё раз, и где-то далеко хлопнула дверь.
Я посмотрел на Варю.
Девушка побледнела ещё сильнее.
— Чёрный ход, — выдохнула она. — Там дверь с чёрного хода.
Я снова потянулся Даром. Несколько огоньков уже двигались по дому, быстро приближаясь к столовой.
— Уходим! Быстро!
Я одним прыжком оказался у двери и поднял терцероль.
— Но папенька…
Ну конечно.
Я оглянулся на Козодоева. Оставить старого борова здесь и позволить мертвякам закончить дело было заманчиво. Очень заманчиво. Скажи мне кто-нибудь утром, что судьба сама поднесёт убийцу моей матери на блюдечке, я бы решил, что Господь наконец-то вспомнил о справедливости.
Но Варя отца не бросит. Останется рядом и погибнет вместе с ним. А этого допустить я не мог.
Да и мало чести в такой мести. Козодоев должен был остаться жив хотя бы затем, чтобы дать показания исправнику. В нынешнем состоянии выбить из него признание будет несложно… Правда, если он вообще поймёт, о чём идёт речь. Но это позже. А сейчас нужно уходить.
