— Потому что вы исправник.

— Благодарю, Дубравин. Без тебя не догадался бы.

Он провёл ладонью по лицу.

— Козодоев обещал писать в Петербург. Жаловаться на произвол уездной власти, незаконные обыски и клевету. И на тебя тоже собирается жаловаться. А клевета в таком деле — обвинение серьёзное. Ты не в краже курицы его обвиняешь, а в разведении нежити и нападении на соседнее имение.

— Это правда!

— Правду подтверждают доказательствами. У тебя их нет.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

— То есть вы предлагаете мне забыть убитых людей? Забыть, как его люди похитили и запытали до смерти моего скорняка?

— Я предлагаю вам обоим остановиться.

— Козодоеву вы то же самое сказали?

— Сказал. И значительно жёстче, чем тебе, если это тебя утешит. Заканчивайте свою войну, — продолжил Щукин. — Миритесь, договаривайтесь, судитесь через канцелярию — мне всё равно. Но если продолжите в том же духе, я уже не стану разбираться, кто начал. Не посмотрю, что дворяне. На каждого из вас найдётся, немало такого, на что я пока закрывал глаза. Но если вы не прекратите — я их открою. Очень широко. Не упуская ни одной детали.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю.

— Весьма любезно с вашей стороны, — скривился я.

— Уж как умею.

Щукин подошёл к лошади.

— И ещё одно. С тех пор как ты появился в уезде, Дубравин, от тебя одни неприятности. Мертвяки, орды, стрельба, пожары, жалобы. Я понимаю, что не всё происходит по твоей вине. Но уж очень часто ты оказываешься посреди очередной беды с оружием в руках.

— Возможно, потому, что остальные предпочитают смотреть в другую сторону? — я не унимался. Злость внутри так и полыхала.

— Возможно. А возможно, тебе просто нравится влезать туда, куда не просят.

Он запрыгнул в седло и развернул коня.

— Антон Владимирович!

Щукин остановился, но не обернулся.

— Если Козодоев снова нападёт на моих людей, я защищу их. Что бы вы там ни говорили!

— Защищай. На это ты имеешь полное право. Только сначала убедись, что нападает именно он.

Исправник тронул коня. Его люди двинулись следом.

— Всего доброго, Александр Алексеевич, — бросил Щукин через плечо.

— И вам не хворать, — буркнул я.

Получилось не особенно любезно.

Я стоял у ворот и смотрел, как всадники удаляются по дороге. Никто из собравшихся крестьян не спрашивал, что произошло. По моему лицу, видно, и без того всё читалось.

М-да. Хороших новостей исправник не привёз.

Люди начали расходиться. Молча, не переговариваясь. Один из мужиков снял шапку, почесал затылок и побрёл к частоколу. Другой сплюнул под ноги.

Я развернулся и пошёл к дому. Внутри кипела злость. Да так, что перед глазами темнело.

Дурак, какой же я всё-таки дурак!

Нужно было отправлять не Сабурова в Порхов, а гонца к отцу Евстахию. Вот кто не стал бы собираться половину дня, искать свободных людей и размышлять, достаточно ли веские у нас подозрения!

Евстахий приехал бы сразу. И спрашивал бы с Козодоева не как исправник с богатого помещика, а как церковник с человека, выращивающего нежить.

Попробовал бы Михал Василич показать ему селитру вместо мертвяков…

Хотя что теперь рассуждать? Хорошая мысля приходит опосля. Причём со значительным опозданием.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Козодоев перебил тварей, убрал решётки, цепи и желоба. Вымыл телеги, вывез клетки. Кормчие ямы засыпал селитряной смесью — и готово. Никакой тайной фермы. Обычная варница в лесу. Человек хозяйством занимается, производство развивает, а злобные соседи мешают честному труду… И бумаги заранее имелись. Ну ещё бы! Такой человек без бумаг даже собственную задницу не почешет — сначала велит приказчику записать расход ногтей.

Я поднялся по дорожке к барскому дому, на ходу перебирая варианты, что делать дальше. Вот только ни один из них не решал проблему — только усугублял её.

— Да чтоб тебя! — в сердцах я пнул стоящее у дорожки ведро, и оно с грохотом полетело прочь, напугав Тумана, который при виде меня снова выбрался из-под крыльца.

И тут я замер.

Из-за дома доносилась музыка.

Кто-то медленно перебирал струны гуслей. Мелодия была простой и незатейливой, из тех, под которые поют заунывные песни в крестьянских избах длинными зимними вечерами. Я уже собрался войти в дом, но тут ритм вдруг изменился, ускорившись, а гусляр запел.

Голос оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным, хоть и несколько грудным и будто бы в нос.

Я прислушался к словам.

Первые слова показались обычной деревенской песней. Таких историй сотни: одинокая женщина, настырный сосед, несчастная любовь… Вот только чем дальше я слушал, тем сильнее колотилось у меня сердце.

Гусли продолжали звенеть. Певец выводил слова размеренно, словно рассказывал историю, которую видел собственными глазами.

Следующая строка заставила меня выпрямиться.

Нет.

Показалось.

Мало ли вдов жило в уезде? Мало ли соседей к ним приставало? За столько лет здесь могло случиться что угодно…

Но песня продолжалась — и в ней звучали все новые строки. И слыша их, я почувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Злость на Щукина, селитряные ямы, Козодоевская хитрость — всё исчезло. Будто и не было.

Остался только голос за домом — и слова песни, которая…

Которая совершенно точно не была просто песней!

Я дослушал куплет до конца, а потом повернул за угол и решительным шагом направился на звук.

Я шёл на голос, а в голове всё ещё звучал первый куплет:

В деревеньке у болот,

Где покойник не сгниёт,

Жила вдова в большом дому

Не улыбалась никому.

А соседский старый пан

Приезжал к ней вечно пьян:

Вёз серёжки, вёз сукно,

Лез без спроса к ней в окно.

Гусли звенели где-то за домом. Певец ударил по струнам сильнее и грянул припев:

Старый толстый боров, прочь!

Нынче тёмная уж ночь.

Коль хозяйка гонит вон —

Убирайся со двора!

Но смеялся старый пан:

«Мне отказ — один обман!»

И не ведал, что вдова

Будет мёртвой, но права.

Я прибавил шаг.

Проклятые кусты за домом разрослись настолько, что пройти между ними оказалось решительно невозможно. Пришлось ломиться напрямик. Ветки хлестнули по лицу, вцепились в полу сюртука, я рванулся, ткань затрещала, но выдержала.

За спиной послышался топот. Туман с Эльбой, до того возившиеся у крыльца, решили, что барин затеял какую-то игру, и кинулись следом. Туман сунулся под куст, застрял и обиженно тявкнул. Эльба попыталась пролезть поверх него, и оба с треском провалились в смородину. Но мне сейчас было не до них.

Голос за домом продолжал:

Раз явился он под хмель,

На дворе мела метель.

Хвать хозяйку за рукав:

«Нет, не вырвешься, красав!»

Я остановился, прислушиваясь. Песня, конечно — не больше, чем песня… Вот только как-то много в ней… Совпадений. А певец тем временем продолжал выводить, взяв на гуслях рваный, быстрый ритм.

Та ударила его,

Не сказала ничего,

Распахнула настежь дверь:

«Прочь обратно в ночь, как зверь!»

Я выдрал сюртук из веток и полез дальше.

Старый сад за домом давно одичал. Между яблонями стояла трава по пояс, у самой стены росли лопухи, дальше виднелась крыша какого-то сарая… До барского двора руки у меня пока не доходили. Если откровенно, они у меня и до дома-то ещё толком не дошли… Певца я пока не видел — голос доносился то справа, то будто прямо из кустов.