Даже дети притихли.
Деревне требовались хорошие новости. Желательно такие, после которых можно спокойно лечь спать, не ожидая очередного пожара или стрелы из темноты. И я очень надеялся, что вскоре они последуют.
В дверь постучали.
— Войдите!
Появился Петри.
— Александр Алексеевич, там исправник приехал.
Я едва не выронил шомпол.
— Щукин?
— Он самый. У ворот вас ждёт.
— Один?
— С людьми. Человек шесть с ним.
Вот и дождался.
Я вскочил, положил пистолет на стол и вытер руки тряпицей. На пальцах всё равно остались тёмные следы масла, но отмывать их времени не было.
— Иду.
Петри посторонился, пропуская меня в коридор. Я сбежал по лестнице, на ходу поправляя сюртук.
Во дворе я чуть не споткнулся о Тумана. Щенок попытался ухватить меня за сапог, но я высвободил ногу и пошёл дальше. Эльба выскочила из-под крыльца, увидела Петри и переключилась на него.
— Убери их куда-нибудь, — бросил я через плечо. — А то опять дел наворотят.
— Да куда ж их уберёшь, — пробормотал Петри. — Они сами кого хочешь уберут…
За двое суток щенки освоились в доме так, словно родились под Глафириной кроватью. При этом успели изгрызть сапог, разодрать мешок с мукой и опрокинуть кадку с водой. Что будет, когда они вырастут, я пока старался не думать.
На улице было солнечно. Возле кузницы стучал молот, у дальних изб бабы развешивали бельё, несколько мужиков чинили повреждённую секцию частокола. Всё выглядело почти нормально.
Вот только разговоры затихали, едва я проходил мимо. Люди уже видели исправника. И тоже ждали новостей.
Я ускорил шаг.
По дороге я снова прокрутил в голове всё, что должно было произойти. Щукин съездил на ферму, увидел ямы, решётки, желоба и откормленных тварей. После такого он уже не сможет отмахнуться.
Козодоева арестуют. Его егерей допросят. Кто-нибудь обязательно заговорит. Выяснится, кто возил клетку в Малое Днище, кто убил часовых, кто пытал Федьку.
А дальше…
А дальше можно будет, наконец, выдохнуть.
Ненадолго, разумеется. У меня оставались хозяйство, долги, церковники, некроманты и ещё десяток неприятностей. Но одной сволочью в уезде станет меньше.
У ворот стояли семеро всадников.
Щукин сидел на гнедом коне. За ним расположились шестеро вооружённых людей в форменных кафтанах. Никто не спешивался.
Это мне сразу не понравилось.
Ещё больше не понравилось лицо исправника. Хмурое, уставшее и злое. Не так выглядит человек, который приехал сообщить о торжестве закона.
Я вышел за ворота. Исправник при виде меня спешился и шагнул навстречу.
— Антон Владимирович! — я распахнул руки, как для объятия. — Рад видеть. Проходите в дом, кофию выпьем, поговорим спокойно.
— Не стану, — отрезал Щукин. — Я ненадолго.
Он даже руки мне не протянул.
Плохо.
Исправник посмотрел на меня так, будто раздумывал, с чего начать ругань.
— Значит, так, Дубравин. Давай начистоту. Нашёл я место, о котором мне Сабуров рассказал. Всё нашёл: овраг, дорогу, постройки, ямы.
Я почувствовал, как отпускает стиснувшее грудь напряжение.
— Отлично. Значит, сами всё видели.
— Видел.
Щукин помолчал.
— Селитру я видел, Дубравин, — наконец, произнёс он.
Я не сразу понял.
— Какую ещё селитру?
— Обыкновенную. Ту, из которой порох делают. В ямах. Ещё землю, навоз, солому и прочую дрянь, которую туда складывают.
— Что?
— Не кричи. Я не глухой. И так всё хорошо слышу.
— Антон Владимирович, какие ямы с селитрой? Там мертвяки сидели! — я не понимал, что происходит.
Щукин прищурился.
— Ты их видел?
— Разумеется, видел! Мы все видели!
Лицо исправника стало совсем нехорошим.
— То есть ты там всё же был, да? А «все» — это кто? Может, огласишь полный список тех, кто ночами, как тать, по чужой земле с оружием болтается?
Я осёкся.
Вот же…
— Мы с Сабуровым, — ответил я уже спокойнее.
— Вы с Сабуровым, — исправник тяжело вздохнул. — На чужой земле. Ночью. С оружием. Господи пресвятой, вот за что мне это всё? — он даже глаза закатил. — Где же я так нагрешил-то, а?
Я перевёл дух.
— Антон Владимирович, ну вот что мне ещё оставалось? После нападения на деревню мы нашли клетку, следы…
— Не пересказывай мне заново, — перебил Щукин. — Сабуров уже всё рассказал. И про клетку, и про мертвяков, и про вашу ночную прогулку.
— Тогда в чём дело? Вы же должны были видеть решётки! Следы крови! Цепи, багры, желоба…
— Не видел.
— Но они там были!
— Когда я приехал, не было.
Меня словно окатили холодной водой.
Сутки. Козодоеву хватило суток, чтобы замести следы. Хитрый лис сразу смекнул, в чём дело. Пока вернулись, пока Сабуров добрался до Порхова, пока нашёл Щукина, пока тот собрал людей и отправился проверять…
— Убрал, — проговорил я. — Этот сукин сын всё убрал.
— Кто?
— Козодоев!
— Разумеется. Кто же ещё?
Я не сразу уловил насмешку.
— В ямах была нежить, — повторил я. — Несколько десятков мертвяков. Откормленные твари. И какая-то здоровенная дрянь в дальнем загоне. Там их держали и кормили. Клетка, которую нашли после пожара, стояла именно там, под навесом. Точнее, уже не стояла, но следы…
— Следы, — повторил исправник. — Какие?
— Борозды на земле. Проушины на столбах.
— На хозяйственном дворе имеются следы от телеги и проушины. Невиданное дело, — исправник усмехался, но было видно, что ему не до веселья.
— И кровь!
— Где?
— На корытах. На телегах…
— Не видел я никакой крови.
— Потому что её отмыли!
— А мертвяков?
— Перебили и сожгли. Или вывезли. Чёрт его знает, что Козодоев с ними сделал!
Щукин тяжело вздохнул.
— Дубравин, ты себя слышишь?
— Прекрасно слышу.
— Удобно получается. Всё, что подтверждало твои слова, исчезло. А вместо этого обнаружилось селитряное производство, о котором у Козодоева имеются записи в хозяйственных книгах.
— Он подготовился…
— Подготовился.
На этот раз насмешки в голосе исправника не было. Только усталость.
Я шагнул ближе.
— Вы же не можете всерьёз поверить, что мы с Сабуровым приняли селитряные ямы за кормчие?
— Я могу поверить во многое. Например, в то, что вы нашли на его земле мертвяков. Один или два могли забраться в яму, такое случается. Могу поверить, что ночью, в темноте, после недавних событий вы увидели именно то, что хотели увидеть.
— Там было не два мертвяка!
— А сколько?
— В первой яме — десяток, может, больше. Во второй меньше, зато откормленные. Решётки сверху, ворот, цепи…
— Которых теперь нет.
— Да потому что он их убрал!
— И вот мы вернулись к началу, — исправник устало покачал головой.
Я стиснул зубы.
За спиной Щукина один из людей отвёл взгляд. Остальные сидели неподвижно. У ворот начали собираться наши мужики. Пока держались поодаль, но слушали.
Прекрасно. Как раз хорошие новости, которых все ждали.
Исправник наклонился ко мне.
— А теперь послушай внимательно. Ваше ночное развлечение и без того поставило меня в очень дурное положение. Козодоев утверждает, что вооружённые люди проникли на его землю, избили работников и уничтожили дорогих охотничьих собак. Прямо тебя он не обвиняет. Пока что. Но, полагаю, он быстро поймёт, откуда ветер дует.
— Его люди убили моих крестьян и привезли в деревню мертвяков!
— Докажи! — кажется, Щукин уже начал злиться.
Я открыл рот… И тут же его и закрыл. Сказать мне было нечего.
Щукин кивнул.
— Вот именно.
— Значит, всё? — спросил я. — Он засыпал ямы селитрой, и теперь ничего не было?
— Для суда — не было.
— А для вас?
Исправник помолчал.
На миг мне показалось, что сейчас он скажет, что верит Сабурову, верит мне и прекрасно понимает, чем занимался Козодоев…
Но Щукин лишь поморщился.
— Для меня есть двое помещиков, которые решили свести счёты, и втягивают в это весь уезд. Один размахивает долговыми бумагами, другой грозит отрубленными головами, потом вокруг них начинают гибнуть крестьяне, гореть постоялые дворы и пропадать собаки. А разбираться со всем этим почему-то должен я.
