Проснулся я всё там же, за столом. Голова лежала на согнутой руке, рядом валялась перевёрнутая рюмка. Щека прилипла к рукаву, во рту будто ночевал отряд пехоты, который, перед тем, как сняться с бивака, прошёл строевым шагом, не снимая сапог.

Омерзительно.

Я разлепил глаза и некоторое время пытался понять, отчего комната стоит под таким странным углом. Потом поднял голову, и комната медленно встала на место. Голова при этом едва не отвалилась.

На столе стояли два пустых штофа и третий, в котором не хватало водки буквально на два пальца. Рядом обнаружилась нетронутая тарелка. За ночь сало застыло и покрылось белёсым налётом.

М-да.

Настроение было отвратительным. Самочувствие — ещё хуже. А стоило вспомнить, почему именно я вчера напился, как к головной боли добавилось всё остальное.

Нужно вставать.

Кое-как добравшись до спальни, я умылся и сменил рубаху. Этого оказалось недостаточно. От меня всё ещё разило водкой, потом и вчерашним лесом. Поэтому я спустился во двор, дошёл до колодца и вылил на себя ведро ледяной воды.

Воздух вышибло из груди, но мир стал немного отчётливее. Я зашипел, отфыркиваясь, и потянулся за вторым ведром.

Когда я вернулся в дом, Глафира уже ждала меня у кабинета с чашкой кофия. Увидев меня мокрым, непричёсанным и босым, она молча протянула чашку. Вчерашнюю тарелку со стола уже убрали, штофы тоже исчезли.

— Спасибо, Глаша, — сказал я и поморщился от собственного голоса. — И… ты прости за вчерашнее. Не следовало мне на тебя орать.

Глафира посмотрела на меня исподлобья, потом пожала плечами.

— Да ладно вам, барин. Со всяким бывает.

Судя по тому, как быстро она после этого удалилась, прощение было не совсем полным. Ну или ей просто было не очень приятно приближаться к человеку, который вчера дважды выгнал её из кабинета и всю ночь методично уничтожал запасы водки.

Кофий был крепким и горьким. Я пил его медленно, стоя у окна и глядя на деревню. Люди шли в сторону церкви семьями, в чистых рубахах, женщины — в тёмных платках. Возле церковной ограды уже собиралась толпа.

Похороны. Сегодня хоронили Федьку и второго мужика.

Допив кофий, я ещё раз умылся, причесался и оделся. Чёрного сюртука у меня не было, так что пришлось выбрать самый тёмный из уцелевших. Я прицепил саблю, сунул терцероль в карман и только после этого заметил, что рука сама потянулась к кобурам.

Нет. Я всё-таки иду на похороны, а не на войну.

Пистолеты я оставил в комнате.

Кладбище при церкви было небольшим и обнесённым низкой оградой. Могилы, видать, копали с самого утра. Две груды свежей земли темнели у края, рядом стояли сколоченные из новых досок гробы. Народ уже собрался. Мужики сняли шапки, женщины держались чуть поодаль. Та самая девица, что вчера бросалась на тело Фёдора, стояла возле его гроба, её поддерживала женщина постарше. Лица у обеих были серыми и неподвижными.

Отец Спиридон ждал у изголовья в полном облачении. Выглядел он собранным и торжественным, даже его так и бросающаяся в глаза моложавость куда-то исчезла — сейчас перед нами стоял священник, твёрдо знающий, что и зачем делает. Он дождался, когда я встану рядом с Ерофеичем, и начал службу.

Кадило мерно качалось в его руке. Дым стелился над гробами, пах ладаном и почему-то свежими стружками. Спиридон говорил негромко, но голос разносился над кладбищем, теряясь эхом среди дальних изб. Люди крестились, женщины тихо всхлипывали, кто-то шептал слова молитвы вместе со священником.

Я смотрел на лицо Фёдора. Следы побоев не удалось скрыть, однако кровь смыли, волосы причесали, разрезанную рубаху заменили чистой. Пальцы сложить на груди не получилось. Искалеченную руку укрыли полотном.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, Феодора и Антипа, безвинно убиенных, — говорил Спиридон, осеняя гробы крестом. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, даруй им Царствие Небесное и сотвори им вечную память.

— Вечная память, — прогудели люди.

— Вечная память, — повторил я вместе со всеми.

Спиридон закончил молитву, убрал кадило и потянулся в рукав. В руке будто сама собой возникла хищная мизерикордия — почти точная копия той, что лежала у меня в сапоге.

Люди вокруг притихли.

Никаких объяснений не требовалось: в Псковской губернии погребение без последней милости было таким же безумием, как прогулка по лесу без ружья. Один пропущенный удар — и через какое-то время из могилы может выбраться голодная тварь.

Спиридон наклонился над первым гробом, осторожно повернул голову покойника и коротким точным движением ввёл четырёхгранное лезвие в ухо. Рука у него не дрогнула. Он вынул клинок, вытер его приготовленным полотном и перешёл к Фёдору.

Второй удар вышел таким же быстрым.

Последняя милость.

Гробы закрыли и опустили в землю. Верёвки заскрипели о доски, первые комья застучали по крышкам… Девица возле Федькиной могилы, наконец, заплакала — без вчерашнего воя, тихо, закрыв лицо ладонями. Ерофеич стоял рядом со мной, комкал шапку и шептал молитву.

Я не произносил речей. Всё необходимое я сказал ещё вчера посреди двора. Повторять это над могилами не хотелось.

Люди по одному бросали землю, затем мужики взялись за лопаты. Вскоре над каждой из ям выросло по земляному холмику. Над каждой поставили по простому деревянному кресту.

Люди начали расходиться. Ушёл и я.

Но после погребения день не закончился. Следовало распределить караулы, решить, как теперь ходить на вырубку, ещё раз обойти частокол, и сделать ещё много таких обыденных, но нужных мелочей. Скорее всего, в деревне справились бы и без меня, но мне нужно было занять себя хоть чем-то.

Потом Ерофеич принёс список работ, Григорий — перечень людей, которых можно было поставить в ночной дозор. Я отвечал, распоряжался, что-то проверял, куда-то ходил. Голова раскалывалась, но к полудню стало терпимее.

О смерти старались не говорить. Она и без того ходила следом за каждым.

К вечеру я держался на одной лишь злости. Поужинал, почти не чувствуя вкуса, поднялся в спальню и рухнул на кровать. Подушка показалась лучшим изобретением человечества. Я закрыл глаза и, кажется, в ту же секунду вскочил от яростного колокольного звона.

Несколько мгновений я лежал с открытыми глазами, не понимая, где нахожусь. Потом увидел знакомый потолок, тёмное окно и услышал, как на церкви снова забил колокол.

По спине пробежал холодок.

Точно так же началась моя первая ночь в Малом Днище.

Неужели опять мертвяки?

Я выскочил, натянул штаны, кое-как попал ногами в сапоги и набросил сюртук прямо на голое тело. Кобуры легли на пояс, рядом повисла сабля. Схватив двустволку, я распахнул дверь и вылетел на лестницу.

Навстречу мне по лестнице бежал Петри. Увидев меня, он остановился, ухватился за перила и перевёл дыхание.

— Что случилось? — я даже не знал, что хотел услышать больше — что это была ложная тревога, или что в деревню прорвались мертвяки и мне будет на ком выместить злость.

Вот только услышал я то, чего вовсе не ожидал.

— Пожар, барин! — выдохнул он. — Постоялый двор горит!

Я секунду постоял, пытаясь осознать услышанное, а потом выругался, и, прыгая через две ступеньки, помчался вниз.

Мы с Петри вылетели из дома и помчались по улице к воротам.

Спать в деревне уже никто не собирался. Колокол надрывался так, будто хотел разбудить весь Порховский уезд, а из изб выбегали люди, на ходу натягивая рубахи, сапоги и кафтаны. В окнах горел свет, по улице метались тени, орали женщины, лаяли немногочисленные наши собаки.

Впереди полыхало.

Каркас большого дома уже был возведён, оставалось достроить стены второго этажа и накрыть стропила крыши. Плотники ещё не успели настелить полы и поставить перегородки, не было ещё ни дверей, ни ставней, ни печей, но в общие черты постоялого двора были вполне узнаваемыми.

Сейчас он горел так, будто его облили маслом.