Староста довольно расправил плечи. Плотники за его спиной переглянулись и тут же начали обсуждать, сколько материалов пойдёт на первый этаж.

— Сделаем, барин. Сегодня всё обмерим, к вечеру прикинем. Только это…

Ерофеич замялся и снова принялся вертеть в руках шапку.

— Что ещё?

— Вы не серчайте, Александр Алексеевич. Тут Марфа моя всё не унимается насчёт отца Спиридона.

Я вздохнул.

— Что теперь?

— Да всё то же, — староста понизил голос и покосился в сторону церквушки. — Матушки ведь при нём нет, а вроде как должна быть. Непременно должна — положено так! Марфа-то моя с меня с утра опять не слезает: узнай да узнай. Бабы уже промеж себя спорят, отчего так вышло, что у нас батюшка один аки сыч. Одни говорят, что матушка где-то есть и ждёт, покуда батюшка обустроится. Другие — что нету её вовсе. А ежели есть, Глашку уже наказать хотят, чтоб перед чужим мужем хвостом не крутила. А ежели нет, тогда как это выходит? Должна же быть!

Логика была железная. Если матушка существует — следует выпороть Глафиру. Если не существует — всё равно кто-то виноват, потому что существовать она обязана.

— А ты что им сказал?

— А чего я скажу? — искренне удивился Ерофеич. — Я ж не знаю! А она мне: вот и ступай к барину, нечего без дела ходить.

На словах «без дела» староста обиженно покосился на сгоревшую избу. Видимо, собственную праздность он оценивал иначе.

Я было улыбнулся, но тут меня словно обожгло. Спиридон! Точно! Я же ему письмо от Евстахия так и не передал!

— Хорошо, Ерофеич, — рассеянно кивнул я. — Не переживай, всё выясню.

— Вы уж постарайтесь, барин! А то меня Марфа до вечера со свету сживёт!

— Обязательно, Ерофеич, обязательно.

Распрощавшись со старостой, я вернулся в дом, нашёл письмо, сунул его за пазуху и направился к отцу Спиридону.

Внутри церквушки было светло и чисто. Впрочем, порядок здесь поддерживали и раньше, ещё до появления нового священника. Зато теперь стены сияли свежей побелкой, скромная старая утварь была начищена до блеска, а всё, что требовало мелкого ремонта, Спиридон, судя по всему, понемногу приводил в порядок.

Сам молодой священник обнаружился у дальней стены.

Рясу он снял и остался в одной рубахе с закатанными до локтей рукавами. На полу возле него лежали доски, стамеска, рубанок и куча свежей стружки. Сам батюшка сидел на корточках и что-то строгал, прилаживая новую планку к деревянному киоту.

Я хмыкнул и подошёл ближе.

Спиридон меня пока не замечал, а я неожиданно понял, что не знаю, как к нему обращаться. «Отец Спиридон» звучало правильно, но как-то слишком официально для человека, стоявшего передо мной в рубахе и со стружкой в волосах. К тому же мы были практически ровесниками. По крайней мере, с виду…

Можно было назвать его «батюшкой», но язык почему-то не поворачивался. Слишком уж мало в нём было от привычного деревенского попа. Широкие плечи, крепкие руки, уверенные движения… Если дать ему не рубанок, а штуцер, всё сразу встанет на свои места.

Пока я размышлял над церковным этикетом, Спиридон поднял голову. Увидел меня, отложил инструмент, поднялся и направился ко мне, отряхивая ладони от стружки.

— Здравствуй, Александр, — просто сказал он.

Я слегка приподнял бровь.

Ну ладно. Значит, так.

— Здравствуй, Спиридон.

Он протянул руку. Я пожал. Рукопожатие оказалось крепким и уверенным, без желания помериться силой, но и без мягкой церковной благостности.

— Смотрю, ты тут уже обжился, — сказал я, оглядывая часовню.

Спиридон пожал плечами.

— Кто-то пытался поддерживать порядок, но запустили церквушку, конечно… Надо же было кому-нибудь заняться.

Я посмотрел на доски, инструменты и стружки на его рубахе.

— Мог бы мужикам сказать. Вряд ли отказали бы — дело-то богоугодное.

— Да куда там, у них самих работы по горло, — отмахнулся священник. — Зачем я людей от дела отрывать буду? Сам могу сделать, не сломаюсь.

Он сказал это без показной скромности, как нечто само собой разумеющееся. Я снова оглядел часовню.

Что ж, не знаю, каков он как поп, а вот бездельником отец Спиридон точно не был.

— Как знаешь, — я пожал плечами. — Меня просили тебе передать тут. Вот. От отца Евстахия.

Я достал из-за пазухи сложенное и запечатанное письмо. Спиридон, увидев печать, сразу перестал улыбаться и принял конверт.

Сломав печать прямо при мне, он развернул лист и быстро прочитал. По мере чтения лицо священника становилось всё серьёзнее и мрачнее. Он нахмурился, перечитал последние строки, затем сложил бумагу и убрал в карман рубахи.

Мне стало любопытно, что там написано, но спрашивать я не стал. Всё-таки чужое письмо. Если церковники захотят втянуть меня в очередную неприятность, сами всё расскажут. Даже раньше, чем мне того захочется.

Спиридон некоторое время молчал, потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Александр, я хотел бы кое-что прояснить.

— Слушаю.

— Я вижу, как ко мне относятся люди. И чувствую твою неприязнь.

Я едва не поперхнулся от такой прямоты.

— Так вот, я не враг тебе и не соглядатай, — продолжил Спиридон. — Отец Евстахий поручил мне этот приход, потому что… В общем, потому что мне это нужно. Ну и правда, селу без священника нельзя. Людей отпевать надо, детей крестить, службы проводить. После всего, что здесь произошло, тем более.

Он говорил спокойно и, кажется, искренне. Вот только на словах о причине назначения запнулся. Значит, причина имелась, и называть её он не хотел.

Очень успокаивает. Сразу возникло полное доверие, да.

— Так что ты не думай, пожалуйста, — сказал Спиридон. — Я в твои дела не лезу…

Я почти услышал продолжение: «А ты не лезь в мои».

Но он не договорил.

Спиридон вдруг осёкся и уставился куда-то мимо меня. Выражение его лица изменилось. Только что передо мной стоял уверенный молодой священник, пытавшийся наладить отношения с подозрительным помещиком, а теперь он неожиданно покраснел. Не слегка — основательно, почти как мальчишка. Что он там увидал? Неужели бабы исподнее сушиться вывесили?

— Александр, — спросил он, не отрывая взгляда, — а это кто?

Я обернулся.

По дорожке к барскому дому шла Настасья. На сгибе локтя висела корзинка, свободной рукой она придерживала подол платья. Из-под платка выбились несколько непослушных чёрных прядей, которыми играл лёгкий ветерок.

Я снова посмотрел на Спиридона.

Тот продолжал глядеть на травницу с таким выражением, что никаких пояснений уже не требовалось. Меня даже неожиданно уколола ревность.

Тяжело вздохнув, я мысленно закатил глаза.

Ну всё, распрягай, приехали.

Этого ещё не хватало.

— Александр? — снова позвал меня Спиридон.

Но глаз от Настасьи так и не отвёл. Он смотрел на неё, как Ерофеич на перцовую: с восхищением, надеждой и каким-то почти благоговейным ужасом перед тем, что вот оно, рядом, только руку протяни…

Я его, в общем-то, понимал. Посмотреть и правда было на что. Настасья у нас была девкой статной, красивой, а сегодня ещё и нарядилась не в привычную рабочую одёжу. Вот только Спиридону, кажется, по сану полагалось глазеть на женщин как-нибудь посдержаннее.

И вообще. С какой стати меня это волнует?

Кстати, о сане.

— Спиридон, — позвал я, делая вид, что не расслышал вопроса. — Ты мне лучше вот что скажи.

Священник, наконец, перевёл взгляд на меня. Правда, сначала проводил Настасью взглядом до самого крыльца, дождался, пока она скроется в доме, и только после этого повернул голову.

— А? Что?

— Мне самому, если честно, дела нет. Но народ волнуется, — начал я.

— О чём? — отче нахмурился, будто пытался понять, кто я вообще такой и что здесь делаю.

— Да о тебе. И о себе тоже. Говорят, мол, батюшка без матушки быть не должен. То ли грех это большой, то ли вообще так быть не должно… Я в ваших церковных порядках не разбираюсь, ты уж не обессудь. Но людям ответить что-то надо, успокоить, чтоб не волновались. Да и мне знать не помешает. Если тебе отдельный дом понадобится или ещё что… Матушка-то твоя когда приедет?