И далеко не в последнюю очередь виной тому была перцовая Ерофеича, которую Антон Владимирович сперва попробовал «для аппетиту», затем выпил за благополучное разрешение дела, потом — за государя императора, за законность, за нашу победу над ордой и ещё за что-то, чего я уже не запомнил. Последнюю чарку он поднял, кажется, за отсутствие необходимости немедленно возвращаться в Порхов.

Необходимость и правда отсутствовала. Ехать ночью по лесной дороге Щукину не хотелось, и я его прекрасно понимал. Конечно, исправник был вооружён, при нём имелись урядники, но мертвяки не особенно уважали чины и государственную службу. Да и урядники после гостеприимства Ерофеича выглядели не сильно лучше своего начальника.

Так что Антон Владимирович остался ночевать в Малом Днище.

Весь вечер он метал одну рюмку за другой, обильно закусывая всем, что выставляла на стол Марфа. А выставила она немало: те самые грузди в сметане, солёные огурцы, квашеную капусту, холодное мясо, пироги с луком и кореньями, мочёные яблоки и ещё несколько блюд, названия которых я не знал, но пробовал с удовольствием.

Я поглядывал на заставленный стол и радовался.

Похоже, что доклад Ерофеича соответствовал реальности. Голод нам действительно пока не грозил. Люди расселились, поле засеяно, мельница работала, по избам появились какие-никакие припасы, а Марфа могла за короткое время накрыть стол так, что уездный исправник забывал о дороге домой.

Это что же выходит, не такой уж я и плохой помещик? Поднимаю деревню мало-помалу?

Эх, ну ничего! Сейчас как запустим варницу, начнём варить селитру, повезём в город. Потом соберём урожай, разберёмся с постоялым двором — и вообще заживём…

Если, конечно, до того меня не пристрелит какой-нибудь душегуб по указке Козодоева, не сожрут мертвецы и не сожгут церковники. Но это уже мелочи.

За очередной рюмкой Щукин обмолвился, что наша разведка всё-таки принесла плоды. Новый тракт утвердили, бумаги ушли куда следует, и уже в ближайшее время вдоль будущей дороги начнутся изыскания.

— Сперва инженер путей сообщения приедет, — объяснял исправник, подцепляя вилкой груздь. — С землемером, нивелировщиками и рабочей командой. Тракт окончательно провесят, высоты снимут, где гать класть, где насыпь поднимать, где мосты строить. Потом подрядчики потянутся, десятники, приказчики с рабочими артелями… Народу будет — тьма. Одни туда, другие обратно…

«И всем ночевать где-то надо, лошадей менять, кормиться», — мысленно продолжил я за Щукина. Я слушал и подсчитывал.

Землемеры, инженеры, подрядчики — люди не самые бедные. Рабочие артели тоже не воздухом питаются. Если тракт пройдёт мимо Малого Днища, постоялый двор следовало строить не когда-нибудь, а прямо сейчас. Иначе первые деньги проедут мимо нас вместе с первыми изыскателями.

А заодно нужен и трактир.

Мысль о собственном пиве меня не отпускала. Я уже не раз прикидывал, согласится ли хозяин «Шелони» расстаться с рецептом добровольно, или придётся устроить разведывательную операцию, используя романтический интерес одного сверх меры любвеобильного сету к дочери хозяйки заведения…

Нехорошо, конечно, использовать сердечную склонность собственного денщика ради промышленного шпионажа. Совершенно недостойно образованного дворянина и порядочного человека.

Но пиво у них и правда было хорошее.

Снаружи, со стороны деревни, донеслось пение.

Начал кто-то один — мужской голос, низкий и не слишком трезвый. Потом подхватили ещё несколько, следом вступили женщины. Через минуту из-за стены уже звучал вполне стройный хор. Слов я не разбирал, но песня была протяжная, знакомая и явно невесёлая. Впрочем, русские люди почему-то особенно охотно пели именно невесёлые песни, когда радовались.

Щукин прислушался, усмехнулся и поднял рюмку.

— Гуляют?

— Видимо, отмечают, — усмехнулся я. — Окончательный и бесповоротный конец Козодоевских притязаний. Тоже ведь натерпелись страху люди.

— Вы бы присматривали, Александр Алексеевич. А то сегодня песни, завтра драка, послезавтра пожар…

— Пусть поют, — отмахнулся я. — Заслужили.

Мешать людям я не собирался. Праздновали они скромно, без особого размаха, по избам… После всего, что валуйковским пришлось пережить, запретить им отметить сохранённую свободу было бы настоящим свинством.

Я снова прислушался и невольно улыбнулся.

Когда людям плохо, они не поют. Значит, жизнь и правда налаживалась.

Утром исправник выглядел изрядно помятым, но вполне довольным.

Он плотно позавтракал, выпил две кружки кваса, долго умывался колодезной водой и после этого окончательно пришёл в себя. Урядники ждали возле лошадей, стараясь не делать резких движений. Один из них был серым на лицо и смотрел на солнечный свет с глубокой личной неприязнью.

Я проводил Щукина до ворот.

— Одна суета от вас, Дубравин, — проворчал он, собирая поводья. — Суета сует, сплошная и сущая. Польза тоже есть, не спорю, но суеты всё равно больше. Притихните, Христом Богом прошу. А то рано или поздно или в остроге окажетесь, или пулю свою найдёте.

— Обязательно последую вашему совету, Антон Владимирович, — заверил я. — Отныне — никаких конфликтов, никакой стрельбы и исключительно мирное хозяйство.

Исправник посмотрел на меня долгим и откровенно недоверчивым взглядом.

— Вот от этого обещания мне почему-то ещё тревожнее стало, Александр Алексеевич.

Он надел шляпу, тронул лошадь, и маленький отряд выехал за ворота. Я дождался, пока они скроются за поворотом, и отправился заниматься тем самым исключительно мирным хозяйством.

И начать я решил с постоялого двора.

Ерофеич нашёлся у сгоревшей избы, стоявшей немного в стороне от остальных домов. От строения остались почерневший сруб до уровня окон, кусок печной трубы и заваленный золой двор. Староста уже успел вооружиться длинной жердью и теперь чертил ею по земле, объясняя что-то двум плотникам.

При моём появлении мужики сняли шапки и нестройно поздоровались.

— Вот, барин, — Ерофеич оживился и указал жердью на развалины. — Мыслим здесь ставить. Место свободное, ровное. Старое погорелье всё одно разбирать надобно, брёвна какие целые ежели найдём — так те в дело пойдут. И до ворот близко.

Я остановился на дороге и огляделся.

Место и правда показалось мне подходящим. Чуть в отдалении от жилых изб, так что шумные постояльцы не будут мешать всей деревне, но и недалеко от въезда. Путнику не придётся плутать между домами и спрашивать, где остановиться.

При этом ставить двор вплотную к частоколу не следовало. Отдыхая от трудов тяжких, люди захотят чувствовать себя в безопасности. Вид на ворота, вышку и фальконет в данном случае станет не недостатком, а лучшей демонстрацией этой самой безопасности. А то, что через забор не перелезет шустрый неспокоец, будет ещё более этому чувству способствовать.

— Сам двор вот здесь, — продолжал Ерофеич, шагая по пепелищу. — Изба большая, чтоб и столовая, и комнаты. Сени, опять же. А позади можно навес поставить, телеги загонять…

— Не навес, а конюшню, — сказал я. — Нормальную, тёплую. Лошади для проезжего человека иногда дороже собственной жизни. Если скотина за ночь простынет или её залётный мертвяк цапнет, он нам такой постой устроит, что вовек не расплатимся.

Ерофеич серьёзно кивнул.

— Конюшню, значится. Тогда её вон туда сподручнее. Земля суше, да и к колодцу ближе.

Я прошёл за ним и прикинул расстояние. За будущим домом места хватало и на конюшню, и на небольшой двор для телег. Если обнести всё отдельным забором с крепкими воротами, постояльцы смогут спать спокойно. Ну, настолько спокойно, насколько вообще можно спать в Псковской губернии.

— Хорошо придумал, Ерофеич, — похвалил я. — Значит, здесь ставить и будем. Возьми плотников и посчитайте, что потребуется. Сколько брёвен, досок, гвоздей. Сколько людей нужно и за какое время управитесь. Отдельно посчитайте конюшню и забор. Не на глаз, а нормально, чтобы потом не оказалось, что половины леса не хватает.