— Я, правда, не решил ещё, чему именно. Возможно, праву. Папенька считает, что мне надлежит заниматься поместьем, но управляющий и без меня справляется лучше, чем я когда-нибудь смогу. А прожить всю жизнь в Узлове, ожидая очередного приглашения к Козодоевым… Нет уж.

Для прежнего Краснова речь получилась на удивление разумной.

Тот паренёк, которого я помнил, наверняка сейчас пил бы в своём поместье, проклинал моё имя и рассказывал каждому встречному, как подло я воспользовался неисправным пистолетом, порывом ветра и вмешательством нечистой силы.

Этот же собирался в Петербург учиться. Либо в отстреленной мню мочке уха действительно обитала вся дурь молодого помещичьего сына, либо люди всё-таки меняются. Иногда.

— Допустим, — сказал я. — Но зачем рассказывать всё это мне?

— Чтобы, если с вами что-нибудь случится, вы не подумали, будто за этим стою я, — твёрдо проговорил Краснов. — И не только поэтому. Несмотря на всё, что между нами произошло, вы показались мне порядочным человеком. Я знаю, какая у вас слава, Александр Алексеевич. И понимаю, что на дуэли вы могли меня убить и по всем правилам были бы в своём праве. Но не убили. Вы меня пожалели и дали второй шанс. Я решил им воспользоваться. Вот и плачу за добро добром, как умею. После той дуэли я на многое взглянул иначе. На себя, прежде всего. Можно сказать, вы изменили мою жизнь. Так что… В общем, вот.

Последние слова он произнёс почти сердито, словно злился на меня за то, что пришлось говорить всё это вслух.

Я молчал, думая о роли, которую я невольно сыграл в жизни этого едва знакомого юноши.

Краснов приехал один, если не считать двух слуг. Переступил через стыд, принёс извинения человеку, которого имел все основания ненавидеть, и предупредил о вероятной опасности. И ничего за это не просил. Даже прощения, по сути, не просил — просто признавал, что был не прав. Для мальчишки, каким я его запомнил, поступок немалый.

Я вздохнул, разомкнул руки, всё ещё сложенные на груди, и протянул правую ему. Краснов уставился на меня, словно пытаясь убедиться, что я не издеваюсь над ним, и только после этого осторожно пожал мою ладонь.

— Спасибо, Илья Андреевич, — сказал я. — Я рад, что моё первоначальное мнение о вас оказалось ошибочным. И благодарен за предупреждение. Чего-то подобного я, собственно, и ожидал.

Он заметно расслабился.

— Вы будете что-нибудь делать? — спросил он.

— Как знать, — пожал я плечами. — Как знать.

— Михаил Васильевич — опасный человек, Александр Алексеевич. И связей у него много.

— Знаю, — кивнул я. — Вот только он до сих пор не понял одной простой вещи.

— Какой? — насторожился Краснов.

Я нехорошо улыбнулся.

— Кто пасть на Дубравина откроет, тот о него зубы и обломает.

Я сказал это негромко, почти весело, но Краснов почему-то вздрогнул. Он отпустил мою руку и отступил на шаг, слегка поменявшись в лице.

— Всего хорошего, Александр Алексеевич, — поспешил он откланяться. — Не поминайте лихом.

— И вам всего хорошего. Илья Андреевич… — окликнул я, когда он уже направился к лошадям.

Краснов остановился и повернулся ко мне.

— На будущее — будьте аккуратнее во хмелю. В петербургских салонах за словами следят пристально, а снисходительности в людях там куда меньше, чем у меня.

Он поморщился, но всё-таки кивнул.

— Учту. Спасибо.

Подойдя к слугам, Краснов забрал поводья и легко поднялся в седло. Через минуту все трое уже удалялись по дороге. Я некоторое время смотрел им вслед, потом повернулся и медленно побрёл к дому, размышляя, что это вообще было.

А что, если Краснов врёт?

Вдруг Козодоев его подослал и велел рассказать именно такую историю? Сначала признаться, покаяться, вызвать сочувствие. Потом предупредить о заговоре, который и без того очевиден. Втереться в доверие. А через месяц или два, когда я перестану ждать от него подвоха, сделать какую-нибудь гадость… Слишком сложно? Для Краснова — да. Для Михаила Васильевича — отнюдь. Сдаётся мне, старый паук и не на такое способен.

Я покатал эту мысль в голове и пожал плечами.

Насколько состоятельна эта моя версия, покажет только время. Если Краснов действительно в ближайшее время уедет в Петербург, с него и взятки гладки. А если не уедет, тогда и присмотрюсь. Сейчас же никаких причин считать его слова ложью у меня не было.

Зато с Козодоевым пора было что-то делать. Надоело отвечать на его выходки. Он попробовал забрать людей — я отбился. Теперь ищет исполнителя для новой пакости. Потом придумает третью, четвёртую, пятую. И когда-нибудь ударит туда, где я не успею прикрыться.

Нет. Хватит. Настало время бить первым. Вот только куда?

Козодоев богат, влиятелен, оброс связями в уезде. Просто приехать и снова прострелить кому-нибудь ухо не получится. Да и не решит это ничего. Здесь нужно действовать умнее… Вот только умнее ничего в голову пока не приходило.

Я вздохнул. Мне до смерти нужно было с кем-то посоветоваться. С человеком, который вхож в местный высший свет и в курсе местных раскладов. И лучше Сабурова Дмитрия Александровича кандидатуры на ум мне не приходило.

Дмитрий Александрович знал всех соседей, не шибко жаловал Козодоева и при этом умел думать, прежде чем стрелять. По крайней мере, чаще меня.

А ещё — кажется, он был здесь единственным человеком, кого я мог назвать другом. Так что… Решено. Завтра же отправлюсь к Сабурову. Заодно и чертёж ему покажу.

Приняв решение, я неожиданно успокоился. Мир снова стал простым и понятным, а всё остальное могло подождать до завтра. От барского дома, где на кухне хозяйничала Глафира, вдруг потянуло жареным мясом и свежим хлебом, и желудок тут же напомнил, что с самого утра я ничего не ел.

Я ухмыльнулся и прибавил шагу. Война войной, заговоры заговорами, а обед пропускать не следовало.

А со всеми свалившимися на меня напастями я обязательно разберусь.

Но после обеда.

На следующий день после завтрака мы с Петри, как я и намеревался, отправились в Логвиново.

Должен сказать, что ехал я туда с немалым интересом. У Сабурова в гостях прежде мне бывать не доводилось, да и о самом Дмитрии Александровиче я, если задуматься, знал не так уж много.

Отставной офицер, воевал с турками, бывал на Кавказе, теперь содержал ватагу и за деньги истреблял мертвяков. Ещё любил выпить, хорошо поесть и травить байки. Последних я наслушался уже столько, что хватило бы на жизнеописание по меньшей мере трёх Сабуровых. Где в тех историях была правда, где художественное преувеличение, а где Дмитрий Александрович врал от первого до последнего слова, понять было невозможно. Поэтому посмотреть, как он живёт и что устроил в собственном имении, мне было действительно любопытно.

Логвиново показалось впереди ещё до того, как дорога окончательно вышла из леса. Над верхушками молодых берёз поднялись крыши сторожевых вышек, затем открылся частокол — крепкий, ровный, сложенный из толстых и хорошо подогнанных брёвен, дополнительно прихваченных друг к другу верёвками. На вышках стояли небольшие фальконеты, а на одной темнела знакомая связка стволов.

Я придержал коня и прищурился.

— Глянь-ка, Петри. Ничего не напоминает?

Тот посмотрел в указанную сторону.

— Поджига многоствольная, ваше благородие. На нашу похожа.

— Она и есть. Только поменьше.

Выходит, Большая Дура произвела на Сабурова впечатление. Оценил идею Дмитрий Александрович, и, не откладывая дело в долгий ящик, заказал себе такие же. Даже гордость за Кузьму взяла.

Внешний частокол окружал ров — широкий и наполненный водой. Судя по видневшемуся справа озеру и узкой протоке, воду отвели оттуда. Через ров к воротам был переброшен подъёмный мост. Засечной полосы не имелось, зато простреливалось всё пространство от леса до самых стен, и подобраться к ним незамеченным было трудно.

Толково устроено.

Мы подъехали к мосту. С вышки тут же окликнули: