Обычные столичные разговоры. Чем дальше от стола находился тот, кто видел чудо, тем чудеснее оно становилось.

А сейчас передо мной лежал пусть и скверный, но вполне настоящий чертёж. И придумал его не заморский оружейник и не знакомый знакомого, а рыжий деревенский кузнец, которому ещё недавно не исполнилось восемнадцати.

— Сколько здесь зарядов? — спросил я.

— Шесть хотел, — Кузьма тут же придвинулся. — Но если стенки толстыми делать, тогда пять. А тонкими нельзя, разорвёт. Хотя, если железо доброе…

Пять выстрелов. Или шесть.

Это тебе не двустволка. С такой штукой человек мог уложить нескольких мертвяков, прежде чем те доберутся до него. На коне тоже удобно: не надо после каждого выстрела бросать пистолет и хвататься за следующий.

Да мало ли где пригодится оружие, которое не приходится заряжать после каждого нажатия на спуск…

Я чувствовал, как внутри начинает знакомо свербеть.

Вот только что с этим делать, пока было совершенно непонятно. В нашей кузне Кузьма оружие не изготовит — это точно. В Порхове толкового оружейника ещё искать надо, да и не найти, наверное… Везти рисунок в Петербург? Но кому? И с каким предложением?

Нет, первым делом следовало показать его Сабурову. Тот знал людей, бывал в столице и хотя бы мог подсказать, в какую дверь стучаться, чтобы на тебя как на дурака не смотрели. В принципе, я и сам имел несколько знакомцев, но Сабуров… Сабуров, что-то мне подсказывало, точно знал, что с этой штуковиной делать.

Эх, а вот самого Кузьму хорошо бы отправить учиться. Не навсегда, разумеется. Но хотя бы на несколько месяцев к настоящему мастеру — туда, где есть станки, инструменты и люди, умеющие ими пользоваться.

Вот только кто согласится учить крепостного мальчишку, который через три дня начнёт объяснять хозяину мастерской, что тот всё делает неправильно?

Ладно. С этим можно было разобраться позже. А сейчас…

— Кузьма, — сказал я, — этот чертёж надо переделать.

Он сразу сник.

— Я ж говорил, ерунда…

— Да помолчи ты. Возьми новый лист и нарисуй всё начисто. Красиво, понятно и как можно точнее. Отдельно саму фузею, отдельно эту твою штуковину с каморами. Покажи, как она крепится, как поворачивается, чем запирается. Размеров точных не знаешь — не ставь, потом разберёмся. Но человек, который увидит рисунок, должен сразу понять, что ты придумал.

Кузьма замер.

— Так вы… Барин, так оно не ерунда, выходит?

— Не ерунда. Сделаешь чертёж — принесёшь мне. Я подумаю, кому его показать.

— Я сделаю! — выпалил он. — Я сегодня же. До ночи! Нет, до вечера! Я сейчас Федьку попрошу, он за горном постоит, а я…

— Федька сам решит, где ему стоять, — проворчал Фёдор, но без злости, и тут же смягчился. — Делай уж. Без сопливых управлюсь.

Кузьма схватил лист, едва не порвал, бережно разгладил и тут же заметался по кузне в поисках чистой бумаги.

Я полез в карман. После недавних расходов серебро следовало беречь, но сейчас мне не было жалко ни капли. Вытащил рубль и положил на верстак.

Монета звякнула о дерево.

Кузьма остановился. Посмотрел на рубль, потом на меня. Глаза у него сделались больше самой монеты и, казалось, вот-вот выскочат из-под очков.

— Барин… Это чего?

— Серебряный рубль. Не узнаёшь?

— Да узнаю я! Это… Мне, что ли?

— Тебе, тебе. Бери, не жеманничай.

Он даже попятился.

— Так я ж ничего не сделал ещё…

— Придумал. Значит, сделал. Чертёж закончишь — получишь ещё.

Кузьма осторожно взял монету двумя пальцами, поднёс к глазам, повертел, зачем-то понюхал и прикусил. Потом посмотрел на меня.

Прикажи я ему прямо сейчас в одиночку отковать пушку, думаю, он бы только спросил, какого калибра.

— Я всё нарисую, барин, — произнёс он торжественно. — Вот как есть всё. И сбоку, и сверху, и внутри. Я там ещё пружину придумал, чтоб оно само на место… Я только не знал, как выковать. А нарисовать-то я нарисую!

— Вот и рисуй.

Предчувствие у меня было хорошее. Очень хорошее. Даже настроение приподнялось после неловкого момента с отцом Спиридоном.

Возможно, из затеи ничего не выйдет. Возможно, первый образец разорвёт, второй окажется неподъёмным, а третий будет стрелять через раз. Но это уже не имело значения. Что-то мне подсказывало, что эта штука ещё покажет себя. И это было только начало.

Для Кузьмы — точно. Да, пожалуй, и для меня тоже.

Торжественный момент прервал вопль, донёсшийся с улицы:

— А-а-а! Отдай, проклятая!

Мы втроём бросились к двери.

Возле кузни Прошка сражался с козой. Та самая бессменная скотина, пережившая, кажется, все бедствия Малого Днища, вцепилась зубами в полу его рубахи и отступать не собиралась.

Прошка тянул ткань на себя, коза упиралась всеми четырьмя копытами и мотала головой. Рубаха растянулась так, что ещё немного — и парень остался бы в одном исподнем.

— Да пусти ты! Кыш! Чтоб тебя волки сожрали!

Коза посмотрела на него жёлтым глазом и перехватила полу поудобнее.

Фёдор первым не выдержал и заржал. Следом прыснул Кузьма. Я крепился до тех пор, пока Прошка не поставил ногу козе в бок и не попытался оттолкнуть её сапогом. Коза отскочила, но рубаху не выпустила. Ткань затрещала. Прошка испугался за одежду, дёрнул изо всех сил — и именно в эту секунду коза разжала зубы.

Парень кубарем покатился по земле. Один раз перевернулся, второй, едва не врезался головой в поленницу и замер на спине, прижимая к груди спасённую рубаху.

Тут уж расхохотались все, кто был на улице.

Прошка вскочил. Лицо у него полыхало, а в глазах стояла такая обида, будто мы не просто смеялись, а заранее подговорили козу опозорить его перед всей деревней.

Потом он увидел меня и мгновенно забыл и про обиду, и про рубаху.

— Ой. Барин! Барин, а я вас искал!

— И как, нашёл? — улыбнулся я. — Или коза тебя нашла раньше?

Кузьма за моей спиной снова захрюкал.

— Да ну её! — Прошка сердито оглянулся на козу. Та уже жевала какую-то щепку и делала вид, что впервые видит этого человека. — Меня Ерофеич послал. Велел, чтоб вы быстрее к воротам шли. Там к вам приехали. Какой-то Круглов… Чернов… А! Краснов! Точно!

Веселье с меня мигом слетело.

Глянув на моё лицо, перестал хихикать и Кузьма. А я поправил сюртук, невольно проверил терцероль, и, распрощавшись с кузнецами, быстро зашагал к воротам.

Этому хлыщу с простреленным ухом что ещё здесь понадобилось?

Краснов действительно ждал меня у ворот.

Стоял снаружи, шагах в десяти от частокола, и нервно похлопывал перчатками по ладони. Чуть дальше двое слуг держали под уздцы осёдланных лошадей. Значит, приехал верхом и, судя по всему, заезжать в деревню не собирался. Или не решился. Что ж, похвальная предосторожность.

Впрочем, его бы никто без моего разрешения и не впустил.

Я замедлил шаг. Илья Андреевич выглядел почти так же, как при нашей первой встрече: щегольской сюртук, аккуратно повязанный шейный платок, начищенные сапоги… Разве что держался он теперь не столь надменно. Да ещё поля шляпы прикрывали левое ухо, но не настолько хорошо, чтобы я не заметил отсутствующей мочки.

Даже интересно, что ему могло понадобиться в Малом Днище. Неужто решил потребовать вторую попытку? Так вроде бы даже самому большому дураку должно хватить одного простреленного уха, чтобы понять: дуэли — развлечение не для него.

Я вышел за ворота, подошёл к Краснову и остановился в нескольких шагах, сложив руки на груди. Руку подавать ему я не стал. Расшаркиваться — тоже.

— Илья Андреевич, — сухо произнёс я. — Чем обязан визиту?

Краснов приоткрыл рот, но не ответил. Взгляд метнулся к слугам, потом вернулся ко мне.

— Александр Алексеевич… Я… — Он замолчал и начал краснеть. Вот же чудеса какие, насколько человек соответствует своей фамилии…

— Слушаю вас, — поторопил я.

— Я приехал, чтобы принести официальные извинения.