Над площадью повисла тишина — особая, звенящая, которая наступает после бури, когда ещё не до конца верится, что опасность и вправду миновала.

Я перевёл дыхание, чувствуя, как гнев медленно отступает, оставляя после себя лишь усталость и неприятный холодок где-то под рёбрами.

А ведь случись у Козодоева бойцов побольше или будь его люди чуть менее пугливы, разговор этот вполне мог закончиться совсем иначе… Да и о бумагах его забывать не стоило. Учитывая, что старый боров ссужал деньги половине уезда, в том, что покойный Березин действительно был ему должен, сомнений у меня не возникало. Особенно учитывая, как о помещике отзывался Петри…

Тишину эту робко нарушил Ерофеич.

— Барин, — произнёс он несмело, переминаясь с ноги на ногу и всё ещё комкая полу армяка дрожащими пальцами. — А ведь это… Собак-то у нас и нет вовсе. Барбос с Дедом разве что, да и то не в счёт, поди — они у нас смирные совсем, разве что на зайца тявкнуть могут, да и то не всегда…

Кто-то коротко хохотнул, но на весельчака тут же зашикали, и он умолк. Снова наступила тишина, в которой отчётливо было слышно изобретательный мат деда Игната, спешившего к площади с фузеей на плече, да так и не успевшего.

— Собак у нас действительно нет, — мрачно кивнул я, спрыгивая с седла и передавая поводья подбежавшему мальчишке. — Но, думаю, в самом скором времени они у нас непременно появятся. Об этом я обязательно позабочусь, не сомневайся.

Я обвёл взглядом деревню — притихших, но всё ещё настороженных мужиков, полукругом обступивших опустевшее пространство у ворот, Григория, так и не выпустившего штуцер из рук, дозорных на вышке, продолжавших держать фузеи наготове, — и почувствовал, как усталость последних дней разом навалилась на плечи всей своей тяжестью.

Впрочем, раскисать сейчас было решительно некогда — зная характер Козодоева, сомневаться в том, что он едва ли оставит дело просто так, не приходилось, а значит, времени на раздумья у меня оставалось куда меньше, чем хотелось бы.

А ещё это значит, что завтра мне придётся снова возвращаться в Порхов, чтобы утрясти дела с Калининым… Если их ещё можно утрясти.

Ладно. Чему быть — того не миновать. А только крестьян я своих не отдам. И не только потому, что мне нужны рабочие руки. Я обещал этим людям, что они получат в Малом Днище новый дом. И они не словом, а делом доказали, что этого дома достойны — и в бою, и в работе. Настал теперь мой черёд доказать, что Дубравин слов на ветер не бросает. И я это сделаю. Чего бы мне это ни стоило.

— Ерофеич, — сказал я, направляясь решительным шагом к барскому дому, — через десять минут жду тебя у себя в кабинете. И Петри с Григорием прихвати. Будем думать, что теперь со всем этим делать.

Настроение, и без того не самое лучшее, испортилось окончательно.

В доме было непривычно тихо.

Я захлопнул за собой дверь, сорвал с головы шляпу и вместе с дорожным плащом бросил её на ближайший сундук. Снимать снаряжение не стал — прошёл в кабинет прямо при оружии, отодвинул кресло и тяжело опустился за стол. Саблю привычно положил поперёк столешницы, так, чтобы рукоять оказалась под правой рукой.

Не то чтобы я всерьёз ожидал увидеть козодоевских прихвостней или голодных мертвяков у себя в шкафу, просто так было спокойнее.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, словно я только что не приказчика за ворота выставил, а от мертвецов по лесу бегал. Пальцы едва заметно подрагивали.

Я полез за пазуху, достал фляжку с купленным в Порхове коньяком, отвернул крышку и сделал щедрый глоток. Коньяк обжёг язык и горло, тёплой тяжестью провалившись в желудок. Стало немного лучше.

Совсем немного.

Перед глазами снова встало багровое лицо приказчика. Дёргающаяся челюсть, испуганные глаза — и моя рука на пистолете. Ещё чуть-чуть, одно неосторожное слово, одно неверное движение, и я действительно прострелил бы ему голову. Не пригрозил, не ударил для острастки — убил бы прямо у ворот, на глазах у всей деревни.

Да, хам вёл себя как последняя скотина. Вломился с вооружёнными людьми в чужое имение, попробовал увезти моих крестьян, ещё и разговаривал со мной так, будто я мелкий служка, которого достаточно припугнуть бумагой. За такое и розог мало.

Вот только о розгах в тот момент я даже не думал.

Голова на колу, остальные рядом, «Семью вырежу до последнего колена»… Последнее особенно хорошо вышло, да. Достойно образованного дворянина, воспитанника Второго кадетского корпуса. Отец бы мной наверняка гордился.

Я снова приложился к фляжке, но на этот раз лишь смочил губы и заставил себя убрать её на стол.

Раньше за мной подобного не водилось. Вспыльчивым я был всегда, это правда, и граф Завадский, земля ему пухом, мог бы это подтвердить. Но даже тогда я стрелял по правилам: ответил на вызов, привёл секундантов, дождался команды… Да и стреляться насмерть было инициативой графа. Дело чести, закончившееся неудачно… В основном для графа. Я ещё очень легко отделался, спасибо друзьям покойного отца.

Сегодня же никаких правил мне не требовалось. Хотелось только одного — чтобы приказчик дал повод его убить.

Я сжал фляжку в ладони и почувствовал, как металл прогнулся под пальцами. Тут же ослабил хватку и посмотрел на руку.

Дар?

Камень покоился под рубахой, холодный и тихий. Никакого зова, никакого давления, никаких чужих огоньков на краю сознания… Но разве обязательно Дару отзываться привычным образом? Я столько раз касался мертвецов, ломал их волю, тянул в себя остатки того, что некогда было жизнью…

«Чем дальше по тёмной тропе ты зайдёшь, тем сложнее будет с неё свернуть».

Слова матери я помнил хорошо. Даже очень. Но тогда мне казалось, что тёмная тропа начинается там, где я подниму мертвеца, заставлю его убивать живых или потянусь к чужой смерти ради собственной силы… Но что, если она начиналась раньше — в тот момент, когда я перестал видеть в Даре проклятие и начал считать его удобным оружием?

Оружие, как известно, само по себе никого не убивает. Убивает тот, кто держит его в руке.

Утешение так себе.

В дверь постучали.

Я вздрогнул, едва не опрокинув фляжку, выругался себе под нос и быстро спрятал её во внутренний карман. Провёл ладонью по лицу и выпрямился в кресле.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет один за другим вошли Ерофеич, Петри и Григорий. Староста выглядел так, будто по дороге успел придумать с десяток вариантов нашего неминуемого разорения и теперь затруднялся выбрать самый страшный. Петри держался спокойно, но лицо его застыло, а губы сжались в тонкую линию. Григорий, как обычно, пригнулся под притолокой и молча остановился у стены.

Я кивнул на стулья.

— Садитесь.

Они только начали устраиваться, когда дверь снова приоткрылась и в щель просунулась голова Глафиры.

— Барин, — негромко спросила она, — может, чаю подать? С дороги-то…

— Позже, Глаша. Я позову.

— Слушаюсь.

Голова исчезла, дверь мягко закрылась. И правда, в доме стало непривычно тихо. Раньше из нижних комнат доносились детский визг, женские голоса и топот ребятни. Сейчас же было слышно, как где-то в глубине дома потрескивают дрова в печи.

Впрочем, о причинах этой тишины я подумаю потом.

Ерофеич уселся на самый краешек стула, положил шапку на колени и привычно принялся её мять.

— Это что ж такое творится-то, барин? — не выдержал он. — Это ж как так вообще… Бумага-то евоная настоящая была? Али с поддельной пожаловали, нехристи? На пушку взять хотели?

— Настоящая, — мрачно кивнул я.

Староста страдальчески втянул воздух.

— А-а-а… А та, которую вы из Порхова привозили? С печатями которая?

— И та настоящая, — я снова кивнул.

— И как же оно тогда так получилось? — растерялся староста.

Я посмотрел на него. Ерофеич ждал ответа с таким искренним недоумением, что мне даже стало его жалко.

— Ну вот как-то так и получилось.