Я почувствовал, как земля качнулась, будто уходя из-под копыт лошади. Петри, стоявший неподалёку, разом переменился в лице, и я мысленно выругался. Вот же дурья моя башка! Ну как так-то, а?

Долг. Ну конечно же… Выкуп за принятых беженцев, который полагалось внести в казну, дабы официально закрепить их за Малым Днищем, — тот самый, о котором мне твердил ещё Калинин в Порхове.

Вот только сначала у меня не было денег, а потом я закрутился между ордой, походом на Старую Руссу, некромантами и церковными заговорами, и попросту забыл довести дело до конца. Занёс в список неотложных забот и благополучно похоронил под грудой куда более срочных, как мне тогда казалось, дел.

А ведь предупреждали же — и Калинин, и, кажется, даже сам Щукин как-то обмолвился, что с казёнными бумагами тянуть не следует, что канцелярия подобной небрежности не прощает… Вот и не простила, выходит.

А теперь, стало быть, случилось именно то, чего я так опасался, да так и не удосужился предотвратить. Нашёлся наследник Березина — не родственник, что было бы хоть сколько-нибудь по-человечески, а самый настоящий кредитор, вооружённый бумагами и уверенный в своём праве. И судя по всему, вполне обоснованно уверенный — потому что один нерадивый помещик, уже пообещавший людям кров и хлеб, забыл довершить формальности в казённой канцелярии.

М-да. И как теперь из этого всего выкручиваться?

— Крестьяне покойного Березина действительно проживают у меня, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. — Однако здесь вкралась ошибка. Дело в том, что они принадлежат мне — у меня имеются документы, приписывающие их к Малому Днищу как месту постоянного жительства, и ко мне, к Александру Алексеевичу Дубравину, — как к их помещику. Оформлено всё было в Порхове, с надлежащими подписями и печатями, так что здесь у нас, полагаю, вышло какое-то недоразумение.

— А у меня, — отрезал приказчик, ничуть не смутившись, — имеются бумаги, подтверждающие, что упомянутые крестьяне являются выморочным имуществом и подлежат изъятию в счёт погашения долга. И если вы не выдадите их по доброй воле, мы добьёмся признания их беглыми, а вас — либо тем, кто беглых укрыл, либо, чего доброго, тем, кто их и вовсе украл. Так что советую выдать их без лишних препирательств, к обоюдному удовлетворению сторон. Иначе…

И тут моё терпение лопнуло. Какой-то сиволапый мужик возомнил себя равным мне только потому, что у него оказались какие-то бумажки? И теперь стоит тут, дует щёки, думая, что это сойдёт ему с рук?

— Ты кто такой вообще, холоп? — не выдержал я. Голос зазвенел, обретя металлические интонации, которые проявлялись у меня, кажется, только в минуты настоящего гнева. — Что ты о себе возомнил? Тебе кто дал право так разговаривать с дворянином? Ты, смерд, чьих будешь? Кому отправить твою тупую башку с нарочным, чтоб всем остальным показали да научили их на твоём примере, как разговаривать не надо?

Приказчик покрылся багровыми пятнами. Видно было, что подобного оборота он совершенно не ожидал, готовясь, судя по всему, к куда более покладистому разговору, совсем не ожидая подобного отпора. Ну конечно, у него же бумажки! Вот же рожа хамская!

— Я… — он сглотнул, но тут же попытался вернуть себе прежнюю уверенность. — Я приказчик его благородия помещика Козодоева, и мне поручено…

— А, Козодоева, — протянул я, и по лицу моему расползлась широкая, почти дружелюбная улыбка. М-да. Это очень многое объясняло.

Приказчик, судя по всему, решивший, что худшее позади, и барин, узнав имя хозяина, наконец-то одумался, попытался улыбнуться в ответ — но улыбка эта продержалась на его лице от силы секунду, прежде чем сползла окончательно.

Видимо, даже такой дурак, как он, сумел разглядеть холодную, бездонную пропасть, что скрывалась за моим фальшивым дружелюбием, — и выражение его лица разом переменилось, будто он только теперь по-настоящему понял, с кем разговаривал.

— Так вот, — произнёс я тихо, и в голосе моём, кажется, действительно зазвенела сталь. — Слушай меня внимательно, приказчик Козодоева. Сейчас ты заберёшь своих уродов, что по неведомо кем данному праву вломились с оружием в мою деревню, и покатишься до самых Язвищ так быстро, как только сумеют нести тебя ноги. Потому что в противном случае я прямо здесь и сейчас прострелю тебе башку, как бешеной собаке, отрежу её, насажу на кол и водружу над воротами — пусть красуется всем в назидание. А головы вот этих, — я коротко кивнул в сторону вооружённых спутников приказчика, — составят тебе достойную компанию на соседних кольях.

Я сделал паузу, давая болвану время осмыслить услышанное, и продолжил:

— И если ты, мразь половая, ещё раз позволишь себе хотя бы неправильно вздохнуть в мою сторону — я сам приеду в эти твои Язвищи. И тогда то же самое ожидает твою паршивую семейку. Всю, до последнего колена, без исключений. Ты понял меня?

Мужики из Малого Днища, увидевшие такой решительный отпор со стороны барина, разом осмелели. Я почти физически ощутил, как изменилось настроение полукруга у меня за спиной, как крепче стискивались пальцы на топорищах и черенках вил, как люди невольно подавались вперёд, придвигаясь ближе к чужакам…

Козодоевские же приказчики, напротив, попятились на шаг, будто сама решимость наших мужиков толкала их назад незримой силой.

Хотя на самом деле всё обстояло куда банальнее — они просто-напросто испугались. И я совершенно не мог их в этом винить. Заявиться на чужую землю с оружием в руках, в отсутствие хозяина, и так бесцеремонно и нагло себя вести… За такое действительно можно и головой поплатиться.

Кстати, интересно — ведь не просто же так совпало по времени? Наверняка Козодоев пронюхал, что я в отъезде, и решил этим воспользоваться. Вот только немного не успел…

На шум уже начинали стягиваться остальные жители деревни — я слышал позади себя торопливые шаги, встревоженные голоса и испуганный детский плач.

На крыльце крайней избы показался Григорий, задумчиво баюкающий на сгибе локтя штуцер, и своим появлением он будто поставил последнюю точку в этом безмолвном противостоянии.

Мужики на сторожевых вышечках, не дожидаясь особого распоряжения, недвусмысленно развернули фузеи в сторону непрошеных гостей, а люди Сабурова потянули из чехлов ружья. Лица при этом у них были настолько скучающие, что даже мне стало не по себе. О козодоевских прихвостнях же и говорить не стоило.

У приказчика задёргалась челюсть. Он явно хотел что-то ответить — то ли возразить, то ли попытаться сохранить остатки достоинства, — но, видно, страх пересилил гордость, и в итоге он лишь коротко, судорожно кивнул.

— Ты меня понял? — переспросил я, медленно и демонстративно кладя ладонь на рукоять пистолета.

Кровь внутри так и бурлила, и я поймал себя на том, что только и жду повода, чтобы исполнить обещанное. С кольями я, конечно, может, и перегнул немного, как и с семьёй хама, но вот прострелить ему пустую башку руки у меня действительно так и чесались.

— Именно так, ваше благородие, — приказчик низко, неуклюже поклонился, заикаясь на каждом слове. — Прошу нижайшего прощения. Был неправ, вовсе не хотел…

— Если не хотел — так выметайся! — рявкнул я так, что несколько наших мужиков вздрогнули, а один из козодоевских попятился так резко, что чуть не сбил с ног стоявшего позади товарища. — И передай своему хозяину, что у него с бумагами какая-то путаница вышла. За крестьян уплачено, и являются они моей законной собственностью. А на мою собственность я никому не позволю разевать рот. И ему — в самую первую очередь. Пошёл вон, пока я собак на тебя не спустил!

Последние слова я натурально прорычал, и приказчик, вздрогнув всем телом, попятился вместе с остальными к воротам, спотыкаясь и заплетаясь ногами.

У самых ворот вся компания развернулась и бросилась едва ли не бегом к привязанным неподалёку лошадям — я слышал топот, звяканье сбруи, отрывистые команды, — и не прошло и минуты, как у наших ворот не осталось ни единой чужой души.