— Натворил я после этого глупостей много, Александр. Очень много. И ничего хорошего меня бы не ждало, кабы не отец Евстахий. Он меня, можно сказать, второй раз подобрал и около себя пристроил.

Имя церковника Спиридон произнёс с таким уважением, какого я от него раньше не слышал.

— Когда в себя пришёл, снова захотел постриг принять. Весь свет мне тогда не мил был. Что в миру делать? Ради чего? А Евстахий попросил обождать. Не запретил, не стал отговаривать. Просто сказал: «Погоди». Как чувствовал.

Спиридон взял огурец, откусил, поморщился и положил остаток обратно.

— А потом он направил меня сюда. В Малое, значит, Днище. Сказал, что здесь и дурь мою молодецкую, случись чего, будет где выплеснуть, и раны душевные залечить. На испытание, значит. Если не справлюсь или сам не захочу — постриг принять всегда успеется. А если всё хорошо будет, то, может, и незачем.

Он ненадолго замолчал.

— А что до травницы твоей… О Церкви ходят разные слухи, но не надо думать, что мы все звери какие-то. Никто не станет без вины человека жечь. Может, раньше так и бывало, но сейчас не те времена. Если человек вреда не приносит, а, наоборот, добро творит, никто его на костёр не потащит.

— Хотелось бы верить, — пробормотал я. — Очень хотелось бы.

Спиридон посмотрел на меня серьёзно.

— Ничего с ней не случится, Александр. Дальше меня знание о её умении не уйдёт. Я вижу, что ты и сам человек неплохой. Неприятный временами, дерзкий, скрытный, пьёшь, ругаешься много…

— Ну спасибо, — скрывался я.

— Но не плохой, — упрямо закончил он. — И укрывать ведьму ты бы не стал. Так что — не переживай о травнице. Беду ей просто так делать не в моих обычаях.

Он опять посмотрел в сторону, помялся, затем взял пустую рюмку, словно хотел выпить, обнаружил, что в ней ничего нет, и продолжил, уже чуть тише.

— Кроме того… Настасья эта страх как на жену мою покойную похожа. Я её в первый раз увидел — так и замер. Думал, видение мне явилось. Может, в какой-то мере так и было, — продолжил Спиридон. — Не знаю. Похожи они очень. Только жена моя помягче была. Вот. Так что не беспокойся, ничего дурного с Настасьей не случится.

Он помолчал, потом неожиданно улыбнулся.

— Нравится мне этот приход. Я, наверное, и дальше здесь останусь.

Я кивнул, усмехнувшись.

— Что ж, я рад, что мы всё выяснили. Предлагаю за это и выпить.

Спиридон махнул рукой: мол, наливай.

В штофе оставалось на две рюмки и ещё немного. Я разлил водку по рюмкам, поднял свою, но выпить мы не успели.

В дверь постучали.

Стучала Глафира осторожно, однако ответа дожидаться не стала. Дверь приоткрылась, в щели появилось её лицо.

— Ваше благородие, вы не гневайтесь только. Там внизу этот, страшный, ломится…

— Кто?

— Григорий! — вспомнила она. — Во. Я ему сказала, что вы заняты, а он утверждает, будто нашёл такое, что вам прямо сейчас видеть надо. И денщик ваш с ним, Петри. Тоже говорит, надо бы вам посмотреть.

Ну, раз и Петри считал, что дело не терпит до утра, значит, действительно придётся идти. Просто так он меня бы дёргать не стал.

Я вздохнул.

— Скажи, сейчас выйду.

Глафира кивнула, снова посмотрела на Спиридона и прикрыла дверь.

Я поднял рюмку.

— Ну, давай по последней. Кажется, дела мои на сегодня ещё не закончились. А ты иди отдыхай. Славно сегодня поработали.

Спиридон взял свою рюмку.

— И это… — Я задержал руку. — Спасибо, Спиридон. Если бы не ты, прикончила бы меня сегодня та тварь…

Священник усмехнулся.

— Не изволь беспокоиться. Я этих тварей поклялся изводить везде, где только увижу. Так что, случись что, можешь на меня рассчитывать.

Мы выпили. Я поднялся и принялся вооружаться. Взял двустволку, снова прицепил саблю и открыл дверь. Спиридон поправил рясу, проверил, как лежат под ней ножны, и вышел следом.

М-да. Поспать мне сегодня как следует, явно не удастся.

Интересно, что же там такое отыскал Григорий?

Григорий и Петри ждали у крыльца.

Оба выглядели мрачно. Григорий стоял, засунув большие пальцы за пояс, и смотрел куда-то в сторону ворот, Петри держал штуцер в руках. Выражение лица у обычно жизнерадостного сету было угрюмым. Видимо, дело и правда скверное.

— Ну? — спросил я, спускаясь с крыльца. — Что нашли?

— Проще показать, барин, — ответил Григорий. — Пойдёмте.

Я оглянулся на Спиридона. Тот остановился в дверях и вопросительно посмотрел на меня.

— Иди отдыхай, отче. С этим мы сами разберёмся.

Священник спорить не стал. Он попрощался и направился к церкви, а мы втроём пошли к пожарищу.

Постоялый двор почти догорел. От большого каркаса остались почерневшие столбы, кусок одной стены и обвалившиеся внутрь стропила. Огонь ещё пробегал по балкам, но уже не ревел, а потрескивал, доедая то, что не успело сгореть раньше. Люди растащили доски вокруг стройки, засыпали землёй тлеющую стружку и теперь дежурили поодаль с полными вёдрами.

Григорий обошёл пожарище, остановился за остатками стены и указал на лежавшую в стороне громоздкую конструкцию.

— Вот. Изнутри достали. Здесь они сидели.

Я подошёл ближе и удивлённо замер.

Это была клетка. Большая, в несколько аршин длиной, с толстыми металлическими прутьями и склёпанной железной рамой. Деревянные части обгорели почти полностью, металл почернел от копоти. Несколько прутьев выгнуло наружу, один оказался вырван вместе с креплением.

— Специально, видать, внутри оставили, — продолжил Григорий. — Ждали, чтоб твари от огня бесноваться начали и наружу полезли. Как раз тогда, когда вся деревня тушить сбежится. На то расчёт был.

Я стиснул зубы.

Спиридон оказался прав. Пока мы сидели в кабинете и строили теории, Григорий уже нашёл подтверждение его словам.

— То есть кто-то припёр сюда эту здоровенную дуру, да ещё и с тварями внутри, а никто не заметил? — Я повернулся к егерю. — Это как вообще, Гриша? У тебя часовые что, совсем мышей не ловят?

Григорий помрачнел ещё сильнее.

— Это следующее, что показать хочу.

Он развернулся и пошёл к воротам. Петри молча двинулся следом.

У забора лежали два тела. Их отнесли от прохода и положили рядом, накрыв рогожами. Из-под одной торчали сапоги, из-под другой — босая ступня. Я остановился и посмотрел на Григория.

Тот отвернулся.

Петри присел, откинул край рогожи и показал мне рану на шее убитого. Чуть выше ключицы темнело небольшое отверстие, вокруг кожа уже налилась синевой.

— Из лука их достали, — сказал сету. — Хороший стрелок. Издалека бил. Сначала снял того, что на дальней вышечке стоял. Потом этого, у ворот. Стрелы отравлены — оба сразу умерли. Понять ничего не успели.

Я выпрямился и медленно выдохнул.

Ещё двое.

Четыре человека за двое суток. Нет, пять — был ещё тот, кому страж оторвал голову. И ещё непонятно, выживет ли укушенный. Пять.

Да как так-то?

Петри снова накрыл тело и поднялся.

— Дальше, ваше благородие. Пойдёмте, ещё кое-что покажу.

Я пошёл за ним, чувствуя, как снова закипает злость. Идти пришлось недалеко. Шагах в двадцати от постоялого двора одна секция частокола была аккуратно отодвинута в сторону, словно створка.

Я поднял фонарь, присматриваясь. Гвозди, удерживавшие поперечные брусья, вытащили. Стягивавшие брёвна верёвки перерезали, концы лежали на земле. Кто-то перелез через частокол, потратил время, разобрал крепления и открыл проход для клетки.

Работали спокойно. Торопиться им было некуда.

— Отсюда затащили, — сказал Петри. — Человек шесть было, судя по следам. Пришли из леса.

Он присел возле разрытой земли и показал несколько отпечатков. Я видел только грязь, примятую траву и множество следов от мужицких сапог, набежавших сюда после пожара. Петри каким-то образом различал среди них нужные.

— Я по следу пробежался, — продолжил он. — В лесу телега стояла, лошади. Оттуда клетку тащили. Потом уехали на дорогу, а там уже ничего не разобрать.