Я вспомнил Сабурова, лежавшего на лавке с перепуганным видом. Кабы не Настасья, не было бы ни нашего совместного похода, ни Старой Руссы, ни разгромленного логова некромантов. Не говоря уже о том, что и самого Дмитрия Александровича тоже давно бы не было. Но приплетать его к этому разговору не стоило.

Я махнул рукой.

— В общем, девушка под моей защитой. И если хоть один волос упадёт с её головы… Не говоря уже о всяких кострах…

Спиридон прищурился.

Я наклонился к столу, сцепил руки перед собой и посмотрел ему прямо в глаза.

— Места здесь глухие и гиблые, отче. Вон, двое моих людей ни за грош сгинули, а всего-то за грибами пошли. То мертвяки бродят, то разбойники. А то человек в болото зайдёт так, что потом и следов не найдёшь. Понимаешь, Спиридон, о чём я говорю?

Тишина затянулась.

Где-то внизу хлопнула дверь. С улицы донёсся крик. Мы оба прислушались, но тревоги никто не поднимал, а значит, люди просто продолжали разбираться с пожаром.

Спиридон взял штоф и сам налил по рюмке. Затем поднял свою и отсалютовал мне.

Я вскинул бровь, но рюмку взял.

— За то, что отбились! — провозгласил он.

Мы выпили. Спиридон поставил рюмку на стол, закусил тем самым огурцом и посмотрел на меня с невинным выражением.

— Так о чём ты поговорить хотел, Александр? А то я что-то отвлёкся. Задумался.

Я невольно хмыкнул.

Вот и договорились. Ни согласия, ни обещания, ни даже прямого ответа. Но смысл он понял прекрасно и ответил достаточно ясно. Если что-нибудь и случится с Настасьей после нынешнего разговора, искать придётся не в церкви.

— Да где ты так тесаками орудовать навострился, спрашиваю. Я такого в жизни не видал, а повидал немало. Неужто в семинарии?

Спиридон вздохнул.

— Ладно, Александр. По душам — так по душам. Наливай.

Я наполнил рюмки. Третья пошла легче первых двух. Водка уже не обжигала, только тепло разливалось по груди. Спиридон тоже выпил увереннее и сразу потянулся за хлебом.

— Отца Евстахия ты понял неправильно, — начал он, когда закусил. — Да, он действительно направил меня приглядывать за тобой. Помимо основных обязанностей. Только не как соглядатая, а как защитника. У тебя, Александр, дар влезать в неприятные истории. Сегодняшняя ночь это только подтвердила.

Я поднял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты не понял?

— Если бы понял, не спрашивал бы.

Спиридон придвинул к себе блюдо, выбрал небольшой гриб, повертел его в руках…

— Ты же не думаешь, что мертвяки сами по себе оказались в горящем доме? Или что дом вспыхнул без причины? Их туда привезли. Специально засунули внутрь, подожгли и сделали так, чтобы на свободу они вырвались, когда вся деревня сбежится тушить пожар. Не подоспей мы вовремя, беда была бы великая.

Я нахмурился.

Поразмышлять о пожаре как следует я ещё не успел, однако теперь, когда Спиридон произнёс всё вслух, иначе произошедшее и правда не складывалось.

Кто-то доставил нежить к постоялому двору. И не одного обычного мертвяка, а сразу несколько, откормленных вместе с костяным стражем. Запер их внутри, поджёг постройку и дождался, когда люди соберутся у стен.

Козодоев.

Имя всплыло в голове сразу, само по себе. Вот только как Михал Василич сумел провернуть подобное? Дара у него точно не было — я видел его вблизи и ничего не почувствовал.

А костяного стража не привезёшь на телеге, как телёнка. Он не станет смирно лежать под рогожей, пока возница понукает лошадей. Его сначала поймать нужно, обездвижить, каким-то образом доставить к деревне и запихнуть внутрь.

Козодоевские егеря могли убить двух безоружных крестьян — в этом я почти не сомневался. Но справиться с откормленной тварью? Нет. Слишком уж разная работа.

Или это вообще был привет не из Язвищ?

Старая Русса находилась далеко, но люди, выращивавшие мертвяков и управлявшие ордами, никуда не исчезли. Мы разгромили одно их убежище, сорвали какие-то планы, перебили исполнителей… Но те, кто всё это задумал, остались живы. Так что…

Козодоев? Некроманты? Новый, неизвестный враг? Эх, знать бы… Да, умеешь ты друзей заводить, Александр Алексеевич…

— Александр?

Я поднял глаза. Спиридон наблюдал за мной, держа недоеденный гриб.

— Задумался.

— Вижу.

— И кто это сделал, по-твоему?

— Откуда ж мне знать? Я только сказал, что мертвяки не сами туда забрались.

Он, наконец, съел гриб. Я потянулся к штофу, но Спиридон меня опередил и наполнил обе рюмки.

— По секрету скажу. Отцу Евстахию ты нравишься, — произнёс он.

Я едва не расплескал водку. Вот это номер!

Спиридон усмехнулся.

— Да. И ему не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Вот он и убил сразу двух зайцев. Или даже трёх. И священник теперь в деревне есть, и присмотреть за тобой есть кому…

Он замолчал, покрутил рюмку по столу, потом добавил:

— И мне помог.

— Что ты имеешь в виду?

Спиридон некоторое время сидел молча. Потом поднял свою рюмку и выпил, не дожидаясь меня. Поставил её на стол, не закусил и провёл ладонью по лицу.

— Я в монахи постричься с отрочества готовился, — начал говорить он, и голос его стал тише и глуше.

Так говорят, когда хотят рассказать что-то не очень приятное. Ну, или не хотят, но приходится.

— Так уж вышло, — продолжал он, — что сирота я и воспитывался при церкви. Видел чуть больше, чем другие, знал больше, подмечал… И тем, что видел, всегда восхищался. Монахи-то разные бывают, знаешь ли.

— Знаю уже, да. Как понимаю, восхищался ты не теми, что челом бьют круглые сутки да молитвы читают, а теми, что с фузеями ходят и клинками машут. Как ты примерно.

Спиридон усмехнулся в ответ.

— Правильно понимаешь. Когда мертвяцкий мор пошёл, таких ещё больше понадобилось. Чтобы род человеческий защитить и не дать мёртвым по земле скитаться да от живых есть. Туда-то я и готовился. Учился, службу нёс, воинскую науку постигал. Оставалось совсем немного — обеты принести да постриг принять.

Он снова замолчал. На этот раз пауза вышла иной. Не осторожной, как в начале разговора, когда каждый из нас пытался понять намерения другого. Спиридон смотрел в стол, но, кажется, видел сейчас совсем не блюдо с огурцами.

— Да случилось так, что встретил я девушку.

Он откинулся на спинку стула и поднял взгляд поверх моей головы. Лицо у него смягчилось, а затем сделалось печальным. Я не перебивал.

— Глянулась она мне сильно, — продолжил он наконец. — А я — ей. Дочерью приходского священника была. Я поначалу и сам не знал, что делать. Столько лет к одному готовился, считай, всю жизнь. А потом встретил её — и всё. Какой уж тут постриг?

— Понимаю, — негромко сказал я.

— В общем, отказался я. Решил в миру жить и приход принять. Мне, хвала Господу, пошли навстречу. С её отцом поговорили, потом с начальством церковным… Вскоре мы обвенчались, а я получил назначение диаконом в их приход. Когда-нибудь должен был и сам его возглавить. Выглядело всё так, будто счастье я своё за бороду ухватил, — медленно проговорил он. — Служба есть. Жена рядом. Дом обещали поставить. Детей хотели…

Он оборвал себя, сжал губы и несколько раз провёл большим пальцем по краю рюмки.

— Пока беда не случилась. Мертвяки напали на деревню. И…

Спиридон снова замолчал.

Я уже знал, чем закончится рассказ. И немного жалел о том, что вывел Спиридона на откровенность. Однако ему, очевидно, и самому нужно было выговориться. Устал он всё это внутри носить.

Спиридон резко взял штоф, налил себе до краёв и выпил, не дожидаясь меня. Рюмка звякнула о стол.

— И стал я вдовцом.

В кабинете сделалось тихо.

Я не знал, что сказать. Соболезнования уже приносил, причём после того, как сам же и влез с расспросами о матушке.

Повторять сейчас те же слова не хотелось. Пустыми они были и ничего не значащими по сравнению с его трагедией. Впрочем, кажется, Спиридон и не ждал от меня сочувствия. Он сидел, положив ладони на стол, и тяжело дышал. Водка, наконец, взяла своё: лицо раскраснелось, в глазах появился блеск, но голос, когда он продолжил, оставался ровным.