Ерофеича я нашёл возле строящейся избы. Староста стоял под стеной, задрав голову, и объяснял плотникам, как следует укладывать слеги.

— Да не туды, окаянные! Другим концом клади! Другим, тебе говорят! Ежели так положишь, она ж под первой…

— Ерофеич!

Он обернулся, увидел меня и осёкся. Кажется, в моём лице он увидел что-то, что не обещало ему ничего хорошего. И это было истинно так.

— Ляксандр Ляксеич… А вы чего это? А я тут…

— Иди сюда.

— Дык я сей момент, барин, тут только мужикам…

— Сюда, я сказал. Плотник доморощенный.

Ерофеич спустился с брёвен. Мужики перестали работать, прислушиваясь, но, когда я на них злобно зыркнул, сразу вспомнили о своих топорах.

— За мной.

Я отвёл старосту за избу. Ерофеич семенил следом и без умолку причитал:

— Да что случилось-то, батюшка? Я ж вижу, случилось чего. Собаки, что ли, с ног сбили? Я говорил, волкодавы — они такие, пока маленькие, вроде ничего, а потом…

Я развернулся и резко остановился, так, что Ерофеич едва не ткнулся в меня носом.

— Барин! Ляксандр Ляксеич! Да что ж такое-то?

— Расскажи-ка мне про Мишку, Ерофеич.

Он перестал вырываться, только глаза забегали.

— Какой ещё Мишка?

Я угрожающе придвинулся к нему.

— Не юли, Матвей Ерофеевич. Мишка. Тот самый дурачок с гуслями. Который якобы приблудился к нам недавно, и которого ты до той поры якобы в глаза не видел.

— Дык я…

— Ерофеич, не крути мне козьи ноги! — не сдержавшись, я в сердцах схватил его за грудки, притянув к себе. — Он тут дольше Настасьи живёт!

Увидев, что староста от страха сейчас упадёт в обморок, я попытался успокоиться и отпустил его. Староста отшатнулся, прижимая ладони к бороде, и посмотрел куда-то в сторону.

— Соврал, значит?

Он молчал.

— Я спрашиваю: соврал?

— Соврал, — тихо ответил Ерофеич.

Ни тебе «дык», ни причитаний. Сразу человеческим голосом.

— Зачем?

Ерофеич пригладил растрёпанную бороду.

— Надо было так, барин.

— Кому надо? — практически зарычал я.

Он не ответил.

Я шагнул к нему. Староста попятился и упёрся спиной в стену.

— Ерофеич, зачем ты прятал от меня Мишку?

— Слово я дал, барин…

— Кому ты его дал?

Ерофеич упрямо поджал губы.

В другой раз я, может быть, и отступил бы. Он уже однажды отказался говорить на тему клятвы. Тогда я видел — не продавишь. Хоть секите, хоть за ворота гоните.

Вот только теперь всё обстояло иначе.

— Уж не потому ли ты его прятал, Матвей Ерофеевич, что этот дурачок видел, как убили мою мать?

Ерофеич помолчал, потом шмыгнул носом, и, стащив с головы шапку, смял её, как делал в минуты сильного волнения. Потом снова водрузил её на голову, и, махнув рукой, мотнул головой в сторону своей избы.

— Пойдёмте, барин, в дом. Долго я хранил эту тайну, но если уж вы сами теперь всё знаете… Неча тут, чтоб чужие уши слушали…

Он сгорбился, будто враз постарел лет на десять, и, прихрамывая, заковылял к дому. Я тяжело выдохнул, поправил сюртук и направился за ним.

Кажется, сегодня в Малом Днище станет на одну тайну меньше.

В избе Ерофеич первым делом закрыл дверь, потом зачем-то проверил засов и задёрнул занавеску на окне. После этого постоял, прислушиваясь к голосам с улицы, и только тогда прошёл к столу.

Марфы дома не было. И хорошо. Разговор нам предстоял из тех, что для посторонних ушей не предназначены.

Я сел на лавку. Ерофеич остался стоять посреди горницы, всё ещё теребя шапку. Снимет, сомнёт в руках, нахлобучит обратно, через секунду снова снимет. Смотреть на это мельтешение было невозможно.

— Сядь уже, Ерофеич, — буркнул я. — Смотреть тошно.

Староста послушно опустился на самый край табурета.

— Рассказывай.

Ерофеич сглотнул.

— А чего рассказывать-то, Ляксандр Ляксеич?

— Всё.

— Так всё — оно долго…

— Я никуда не тороплюсь.

Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

— Матвей Ерофеевич, — медленно произнёс я, — о том, что моя мать не при родах умерла, как мне все эти годы рассказывали, я знаю. О том, что умерла она не своей смертью — тоже. О многом остальном — догадываюсь, особенно после того, как песню Мишкину послушал да узнал, кто он такой. Так что давай обойдёмся без твоих обычных «не знаю», «не ведаю» и «не моего ума дело». Я сегодня терпеливый. Но терпение моё, сам понимаешь, не бесконечно. Клятве твоей теперь грош цена в базарный день. Вот и думай, что тебе дороже: слово, которое ты кому-то дал, или моё доброе отношение.

На самом деле никакого терпения во мне не осталось. Хотелось схватить старика за шиворот и вытрясти из него правду вместе с душой. Вот только правду так не добывают. Особенно ту, которую человек носил в себе два десятка лет.

Ерофеич положил шапку на колени и разгладил ладонью.

— Эх… Ладно, барин. Клятву я вашему дедушке хоть и давал, да сколько лет он уже в могиле? А вы и так уже почти всё знаете. Только об одном прошу — вы, как всё узнаете, не горячитесь только. Подумайте сперва. Оно ж сами знаете, как оно бывает: натворишь делов, а потом устанешь расхлёбывать…

— Ты меня ещё жизни поучи, — буркнул я. — Давай уже, рассказывай, не тяни душу!

Ерофеич тяжело вздохнул, шмыгнул носом и начал рассказ.

— Дедушка ваш, Григорий Саввич — они ж с Михал Василичем Козодоевым друзьями были большими, с молодых лет ещё. Вместе на охоту, вместе в Порхов, дела всякие вместе вели. Бывало, приедет Козодоев к нам на несколько дней, а то и на неделю. В барском доме для него комнату держали. И дедушка ваш к нему так же ездил.

Я стиснул зубы, стараясь не перебивать Ерофеича. Слова «старый толстый боров», коими Мишка окрестил неизвестного в песне, у меня самого почему-то сразу вызвали определённые ассоциации, особенно в сочетании с характеристикой «соседский старый пан», но я старался не делать скоропалительных выводов.

Для Мишки, который тогда был совсем мальчишкой, Козодоев действительно мог показаться стариком. Но его имени не звучало нигде. До сего момента.

Ерофеич тем временем продолжал:

— Матушку вашу он ещё при Ляксее Григориче приметил. Поглядывал всё… Нехорошо поглядывал. Оно и слугам видно было, и дедушке вашему. Только кто ж тогда думал, что до такого дойдёт? Ну смотрит и смотрит. Мало ли что у человека в голове. А Ляксей Григорич рядом был, да и дедушка ваш за Дарью Тимофеевну… — Ерофеич запнулся. — Любил он её. Не сразу, понятное дело. Сперва-то и знать не хотел. А потом ничего, принял. Она кого хошь к себе расположить могла. Тихая была, добрая.

Я впился ладонями в столешницу и процедил сквозь зубы:

— Дальше.

— А потом батюшка ваш на войну отправились. Вы только-только родились тогда. А Козодоев и зачастил… Раньше-то больше дедушку вашего навещал, а тут едва не каждую неделю норовил приехать. И на Дарью Тимофеевну уже не просто поглядывал. То руку подаст да держит дольше, чем надобно. То рядом за столом сядет. То встретит где-нибудь одну и разговоры заводит. Она его сторонилась. Дедушке вашему жаловалась, должно быть, потому как они с Михал Василичем ругаться стали. Сперва тихо, потом всё крепче… Ну а потом всё и случилось.

Ерофеич замолчал и провёл ладонью по лицу.

— Я, как оно случилось, не видел-то, барин, сразу вам говорю. Ежели совру чего — так не по злому умыслу, а потому что сам знаю только с чужих слов.

— Чьих? — я внимательно посмотрел на Ерофеича.

Тот тяжело вздохнул и выдавил:

— Дедушки вашего. Да ещё Мишка после пел… Тогда ещё не так, как нынче. Слова путал, повторял одно и то же. Но понять можно было.

— Рассказывай, что знаешь, — потребовал я, может, чуть жёстче, чем требовалось.

Староста глубоко вдохнул.

— В тот вечер дедушка ваш с Козодоевым в барском доме пили. Крепко пили. Потом ругаться начали, да так, что аж в деревне слышно было. О чём — не знаю. Дедушка слуг всех разогнал, велел в барский дом не соваться. А ночью он сам ко мне пришёл.