Зато слышал каждое слово.

Разъярился старый пан,

Бросил в стену он стакан,

Прыгнул следом за вдовой,

И толкнул её рукой.

Внутри у меня всё похолодело.

Я больше не ломился через кусты. Раздвигал ветки руками, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть певца и дослушать песню до конца.

У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук.

Она лежала, не дыша,

Даже в смерти хороша.

Гусли звякнули, и голос смолк, взяв драматическую паузу.

Я застыл среди кустов, сжав ветку и даже не замечая, что иглы шиповника впились мне в ладонь. Тишина длилась несколько мгновений. Потом певец снова ударил по струнам.

Толстый старый боров, стой!

Что наделал ты, дурной?

Не отмоет ни вино,

Ни серебряное дно.

Можешь людям наплести,

Что не смог её спасти,

Только помнит старый дом,

Кто сгубил вдовицу в нём.

Это. Песня. Про. Мою. Мать.

Мысль была настолько простой, что уместилась в пять слов. И настолько чудовищной, что я никак не мог принять её до конца.

Впрочем, песня не спрашивала, готов ли я к этому.

Я отпустил ветку.

Она хлестнула по соседнему кусту. Певец на мгновение сбился, но тут же продолжил. Должно быть, решил, что шумят собаки. Туман как раз выбрался из смородины и теперь сопел у моих ног. Эльба пробиралась следом.

Я приложил палец к губам.

Туман сел.

Удивительно понятливая животина. Иногда.

Я осторожно двинулся вдоль стены. За углом обнаружилась узкая тропка, которую я почему-то не заметил сразу. Она огибала заросли и вела к старому сараю.

Ритм замедлился, гусли снова ушли в перебор, и певец протянул последние строки тихим, практическим жалобным голосом. Казалось, вот-вот — и он расплачется.

И с тех пор в ночной тиши,

Когда рядом ни души,

Ходит призрак там без сна,

Горько плачет у окна.

Музыка замолкла, и в тот же миг я вышел из-за сарая.

Под старой яблоней сидел человек — худой, лохматый, в рваной рубахе… Босые ноги торчали из травы, на коленях лежали гусли.

Тот самый дурачок.

Сейчас он меня не замечал. Сидел боком, прикрыв глаза, и улыбался. Пальцы легко бегали по струнам, а голос звучал так, будто перед ним собралась полная ярмарочная площадь.

Последние слова потонули в звоне гуслей. Дурачок откинул голову и запел финальный припев:

Старый толстый боров, прочь!

Не укроет правду ночь!

Пусть молчали столько лет —

И у могилы есть ответ!

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

Струны дрогнули в последний раз и затихли.

— Эй! — окликнул я.

Дурачок открыл глаза, увидел меня, и улыбка исчезла с его лица.

— Стой, — сказал я, двигаясь к нему. — Мне поговорить с тобой надо.

Он вскочил так резво, что гусли соскользнули с колен и грохнулись в траву.

— Да стой ты, дурень! Ничего я тебе…

Он развернулся и бросился прочь.

— Ах ты сукин сын!

Я рванул следом.

Дурачок бежал быстро, босые ноги только и мелькали в траве. Он перескочил поваленную яблоню, пригнулся под веткой и скрылся за сараем.

Я ринулся за ним

Носок сапога зацепился за ствол, земля рванулась навстречу, и я едва успел выставить руки. Ладони обожгло крапивой, из лёгких вышибло воздух…

— Стой! — прохрипел я, поднимаясь.

За сараем трещали ветки.

Но дурачок к тому моменту уже добрался до плетня. Вцепился в жерди, подтянулся и одним движением перевалился на другую сторону.

Туман пронёсся мимо меня и кинулся следом. Эльба отстала, зато лаяла за двоих.

— Взять его!

Не знаю, обучены ли были щенки этой команде, но Туман серой молнией устремился за дурачком и свернул за сарай. Через мгновение там что-то грохнуло, зашуршало и послышался обиженный визг.

Я выскочил из-за угла. Щенок барахтался в куче старой ботвы, а дурачок уже спрыгнул с плетня и снова побежал.

Между нами оставалось шагов двадцать.

— Стой, кому говорят! Да не бойся ты меня, ничего я тебе не сделаю!

Дурачок обернулся, щербатый рот растянулся в улыбке, а после он припустил ещё быстрее.

Да чтоб тебя!

Я бросился к плетню напрямик… И земля тут же ушла из-под ног.

На полной скорости рухнув в неглубокую яму, я ударился головой о корень, и из глаз сыпанули искры. Выругавшись, я заворочался, пытаясь подняться, сел и посмотрел вслед дурачку.

Который к тому моменту уже перемахнул через забор и скрылся в лесу. Я выплюнул изо рта набившуюся туда землю, снова выругался и махнул рукой.

Теперь его уже не достанешь…

Туман выбрался из ботвы и сел рядом с ямой. Эльба подбежала с другой стороны. Оба смотрели на меня с живейшим интересом — щенкам явно нравилась затеянная хозяином игра. Я только вздохнул.

— Эх вы… Псины… — я снова заковыристо выругался, и вдруг за спиной кто-то деликатно кашлянул.

Я обернулся.

У края кустов стояла Настасья. В одной руке она держала корзину, в которой виднелись какие-то травы, другой придерживала платок. Девушка смотрела на меня с выражением напряжённой вежливости.

Ну да, вид у меня, полагаю, был ещё тот. Сюртук разодран, штаны в земле, лицо и руки горят от крапивы, в волосах ветки, а вокруг скачут два невероятно довольных щенка.

— У вас всё в порядке, ваше благородие? — спросила она.

— В порядке, — буркнул я и выплюнул изо рта травинку.

Настасья осмотрела меня с головы до ног, подавила улыбку и очень серьёзно сказала:

— Ну да, выглядит именно так.

Я вытащил из волос ветку и швырнул её в кусты.

— Слушай, а ты не знаешь ли случайно дурачка такого? Худой, лохматый, зуба спереди нет… С гуслями. Недавно к нам прибился.

— Мишка-то? Знаю, конечно. Только чего это он недавно прибился? Он здесь, сколько себя помню, живёт.

— В каком смысле?

Настасья поправила корзину. Туман немедленно потянулся носом к травам, и она отодвинула её подальше.

— В обыкновенном. Мы, когда с матерью пришли, он здесь уже жил. Блаженный он, барин. Ходит, улыбается да песни сочиняет про всё, что видит. Нескладушки, но смешные.

— Да уж. Обхохочешься, — пробормотал я. — Про то, что видит, говоришь, сочиняет?

— Ну да. Он таким уродился, сам-то ничего не придумает, а вот что видит — про то и поёт.

— Интересно… Слушай, а чего мне Ерофеич тогда рассказывал, что он недавно к нам прибился?

— А мне-то откуда знать, ваше благородие? — с искренним удивлением спросила Настасья. — Вам у него и спрашивать надо.

— Спрошу, — пробурчал я. — Обязательно спрошу.

По моему голосу она, видимо, поняла, как именно я собираюсь спрашивать.

— Александр Алексеевич…

— Что?

— Вы бы только переоделись сначала. Да и умыться вам не помешало бы. А то, коли пойдёте по деревне в таком виде, мало ли чего люди подумают… — девушка пыталась быть серьёзной, но глаза у неё смеялись.

— Обязательно, — буркнул я и полез обратно в кусты.

— Ваше благородие! — окликнула Настасья.

Я остановился.

— Туда тропка есть.

Она показала чуть левее. В трёх шагах от меня между кустами проходила утоптанная дорожка.

Я стиснул зубы и свернул на неё.

Позади раздался тихий смешок.

— Я всё слышу! — бросил я через плечо.

— Простите, ваше благородие.

По голосу было ясно, что девушка не особо раскаивалась.

Зайдя в дом, я умылся, переоделся, бросил на себя оценивающий взгляд в зеркало и, выругавшись, вытащил из волос ещё одну веточку. Причесавшись, я направился в деревню.