— Заносите.

Мы втащили мужика в избу. Настасья одним движением смахнула со стола какие-то горшки и склянки, расстелила на лавке чистое полотно и указала туда.

— Кладите. Осторожнее с рукой.

Крестьянин застонал, когда мы опустили его на лавку. Глаза уже закатывались, на лбу проступила испарина.

Настасья разрезала рукав маленьким ножом, взглянула на рану и тут же потянулась к стоявшей у стены корзине.

— Всё, уходите.

— Может… — начал я, но девушка тут же прервала меня, рявкнув не хуже, чем я несколько минут назад на Спиридона.

— Я сказала: уходите!

Она почти вытолкала нас за дверь. Та захлопнулась с таким грохотом, что Спиридон вздрогнул. Изнутри лязгнул засов.

Несколько мгновений мы молча стояли на крыльце.

Вдали полыхал постоялый двор. Над деревней всё ещё стоял красный отсвет, слышались крики людей и треск рушащихся стен. Спиридон смотрел на закрытую дверь. Потом медленно повернулся ко мне.

— Это что сейчас было?

Я не ответил.

Сил лгать уже не оставалось. Да и поздновато было. Спиридон увидел Настасью, увидел укушенного, которого я не позволил ему добить, и очень скоро увидит того же мужика живым. Если, конечно, всё обойдётся. Теперь уже отмалчиваться и изображать неведение не получится.

Да и вообще — сколько можно?

Я тяжело вздохнул.

— Пойдём, Спиридон. Кажется, настало время нам с тобой потолковать по душам.

И, не дожидаясь ответа священника, тяжело зашагал к барскому дому.

Через некоторое время за спиной послышались шаги, Спиридон догнал меня и молча зашагал рядом. Я бросил взгляд на его непроницаемое лицо и снова вздохнул.

М-да. Кажется, эта ночь только начинается…

До барского дома мы шли молча.

В отдалении догорал постоялый двор, на крышах лежал красный отсвет, от пожара доносились голоса, треск дерева и редкие команды. Пламя теперь не угрожало остальным домам, люди знали, что делать, а потому я позволил себе уйти. Лично мне сейчас там делать нечего. Если Настасья справится с укусом, а ветер не переменится, до утра новых бед можно было не ждать.

Наверное.

Спиридон шагал рядом, придерживая рясу. Как только под ней исчезли тесаки, передо мной снова оказался самый обычный молодой священник — правда, перепачканный сажей и с засохшими брызгами мертвяцкой крови на лице. Впрочем, для Псковской губернии и в этом не было чего-то из ряда вон выходящего, такая уж здесь жизнь.

Мы вошли в дом и поднялись на второй этаж. Едва подошли к кабинету, как откуда-то из темноты вышла Глафира.

— Барин, вы…

Она увидела Спиридона и ойкнула, а лицо её моментально залилось краской. Я только хмыкнул.

Судя по рассказу Ерофеича, Глафира к новому батюшке была весьма неравнодушна, даже бабы деревенские это подметить успели. Да и не только бабы, кажется, вообще вся деревня. Кроме меня, разумеется. Да уж, помещик в собственном доме узнаёт всё последним. Хорошо хоть пока не из церковных записей о венчании…

Я усмехнулся.

— Глаша, мы тут посидим с батюшкой в кабинете у меня. Организуй-ка нам закусочки. На скорую руку, сильно не усердствуй.

— А? — Девушка, наконец, оторвала взгляд от Спиридона. — Да, барин. Сейчас!

Она кивнула так поспешно, что едва не потеряла равновесие, развернулась и побежала к лестнице. На последней ступеньке оглянулась, поймала мой взгляд и тут же скрылась внизу.

Спиридон кашлянул.

— В кабинет, отче, — сказал я, открывая дверь. — Нам, кажется, есть что обсудить.

Я снял с плеча двустволку. Прежде чем поставить её в угол, задержал в руках, повертел, оглядывая. После удара прикладом по морде костяного стража оружие подозрительно затрещало. Очень подозрительно. Однако при беглом осмотре трещины я не увидел. Значит, до утра поживёт. А утром разберусь и с двустволкой, и с пожаром, и со всеми прочими радостями помещичьей жизни…

Спиридон сел на предложенный стул. Я устроился напротив за столом, открыл нижний ящик и достал початый штоф. Тот самый, который каким-то чудом пережил вчерашний вечер. Водки оставалось чуть больше половины. Для откровенного разговора — в самый раз.

Я выставил две рюмки и налил до краёв. Одну подвинул Спиридону, вторую оставил перед собой, после чего пристально посмотрел на гостя.

Священник ответил мне таким же прямым взглядом. Судя по тому, как он покосился на рюмку, пить ему сейчас не то чтоб очень хотелось, но перечить он не стал. Понимал, что это тоже своего рода проверка. Умный. Ну что ж, это уже хорошо. Начни он открещиваться, я бы трижды подумал, прежде чем с ним разговоры дальнейшие разговаривать.

— Ну, за то, что отбились, — я отсалютовал ему своей рюмкой.

Спиридон кивнул. Мы одновременно выпили и почти одновременно поставили рюмки на стол. Водка обожгла горло и горячей волной прошла вниз. Крепка! Пожалуй, поторопился я без закуски пить…

Дверь открылась, будто девка стояла за ней и лишь ждала подходящего мгновения. Глаша внесла блюдо с нарезанными солёными огурцами, салом, хлебом и маринованными грибами. Поставила перед нами, покосилась на Спиридона и снова покраснела.

— Ещё чего-нибудь желаете, ваше благородие?

— Пока нет. Ступай.

Она поклонилась, вышла и осторожно прикрыла за собой дверь.

Я взял ломоть огурца, откусил и продолжил смотреть на Спиридона. Тот помедлил, затем тоже потянулся к блюду. Ел он неспеша, явно ожидая, когда я, наконец, начну разговор.

Я не торопился.

Прожевал огурец, налил ещё по рюмке и подвинул одну к нему. Спиридон посмотрел на водку, на меня, но снова ничего не сказал. Мы снова выпили. На этот раз священник закусил куском хлеба с салом, а я взял гриб, закусил, и, дождавшись, пока Спиридон прожуёт, предложил:

— Ну, рассказывай, отче.

Спиридон изобразил непонимание, причём довольно убедительно. Если бы я не видел собственными глазами, как он разделал костяного стража, может, даже и поверил.

— О чём рассказывать-то?

— А ты не знаешь? — Я хмыкнул и откинулся в кресле. — Ну, давай помогу. Спиридон, я прекрасно понимаю, что Евстахий назначил тебя сюда не просто так. Деревня без священника — плохо. А проблемный барин без соглядатая — совсем нехорошо. Так?

Спиридон молчал, не соглашаясь и не отрицая. Только лицо стало внимательнее. Значит, попал.

— То, что ты не простой поп, я с первой встречи понял, — продолжил я. — Потом посмотрел, как ты держался при нападении по дороге из Порхова. Ну а после сегодняшнего отпираться и вовсе глупо. Я таких бойцов немного видел, а уж среди сельских священников — так и вовсе ни одного.

Говорить о том, что подобные выкрутасы довелось мне наблюдать вообще впервые, а сельских священников я видал ровно одного, да и того в виде призрака, мне показалось несколько неуместным, так что я решил пропустить этот момент.

Он взял огурец, повертел в пальцах, но есть не стал.

— Так вот, Спиридон. Не знаю уж, что напел тебе Евстахий, однако мне скрывать от Церкви нечего.

Ага. Конечно.

Кроме некромантического Дара, камня, этот Дар усиливающего, старинной книги о мертвецах, семейных тайн и всего прочего, что в последние месяцы свалилось на мою голову. Совершенно нечего скрывать. Открытая душа, образец христианского благочестия.

Я взял кусок хлеба, помедлил и отложил обратно.

— Но жизнь здесь такая, что… В общем, имей в виду. Дураком я тебя не считаю и знаю: что ты сегодня видел, то прекрасно понял. А ещё знаю, как ваш брат относится к подобным вещам.

Спиридон положил огурец на край тарелки, хотел что-то сказать, но я не дал.

— Так что говорю с тобой начистоту. Да, Настасья — не просто травница, но ещё и целительница. И порчу мертвяцкую вывести способна, если много времени после укуса не прошло. Но это не означает, что она эту порчу умеет накладывать. На этой девушке у меня вся деревня держится. Она хвори лечит, роды принимает, людей от мертвяцкого яда спасает. И спасла уже не одного.