Двигался он странно. Как по мне — слишком легко для человека с двумя тяжёлыми клинками. Ни одного лишнего шага, ни одного взмаха впустую. Поворот, уклонение, удар — всё перетекало одно в другое, будто он не дрался, а исполнял хорошо разученный танец.
Тварь взмахнула уцелевшей рукой. Спиридон пригнулся, пропустив когти над головой, шагнул внутрь размаха и рубанул тесаком по задней стороне колена.
Чудовище захрипело и припало на одну ногу, а Спиридон уже был сбоку, снова переходя в атаку. Первый тесак отвёл когтистую лапу, второй взлетел снизу и вошёл в плечевой сустав. Священник рванул оружие на себя — и вторая верхняя лапа чудища повисла плетью.
Тварь дёрнулась всем телом, попыталась ударить священника плечом, чуть не придавив Спиридона к земле, но тот перекатился у неё под боком, вскочил на одно колено и с разворота подрубил оставшуюся ногу.
Чудовище рухнуло.
Колени ударились о землю, тяжёлая туша качнулась вперёд. Тварь разинула пасть, пытаясь достать человека зубами, но Спиридон уже выпрямился у неё за спиной.
Оба тесака описали короткие полукружья. Первый клинок вошёл в щель под затылочной пластиной, второй ударил рядом, углубляя разрез. Спиридон развернулся всем корпусом и довершил движение одним страшным рубящим ударом.
Голова костяного стража отделилась от шеи и покатилась по земле. Тело ещё несколько мгновений стояло на коленях, а потом завалилось набок.
Спиридон отскочил, быстро огляделся и повернулся ко мне:
— Живой, Александр? Не зацепила?
Я сумел лишь что-то невнятно промычать, ошарашенный показанным представлением. Правда, тут же взял себя в руки и кивнул.
— Нормально. Не зацепила.
Однако…
А ведь многих талантов человек, этот наш новый батюшка. Он, оказывается, не только отлично читает проповеди, походя влюбляет в себя всех незамужних девок, но ещё и с мертвящими откормленными умеет в одиночку справляться! Причём так буднично и непринуждённо, словно по воскресеньям между заутреней и обедней рубит их по дюжине-другой.
Сбросив оторопь, я перезарядил ружьё и выпрямился, вжимая приклад в плечо.
Хватит пялиться на Спиридона, как Глафира у колодца. Действовать пора!
Справа закричал человек.
Мертвяк догонял крестьянина, прихрамывая на обгоревшей ноге. Расстояние быстро сокращалось. Мужик оглянулся, споткнулся, рухнул на колени…
Выстрел.
Голова непокойца разлетелась брызгами. Тело сделало ещё два шага и рухнуло рядом с крестьянином.
Я повернулся. Второй мертвяк лез на Петри, отбивавшего бабу от клацающей зубами твари. Я сместился, прицелился и выстрелил. Мертвяк дёрнулся и упал, а я забросил разряженное ружьё за спину и выхватил саблю.
Дальше всё смешалось.
Из горящего дома выбрались ещё два мертвяка. Один уже полыхал целиком, зато второй почти не пострадал и двигался быстро — должно быть, успел неплохо откормиться. На него бросились двое крестьян. Первый принял мертвяка на вилы, удерживая его, второй подрубил ноги топором, и следующим ударом раскроил череп.
Спиридон рубился где-то рядом. В огненном свете мелькали его тесаки, широкие рукава рясы развевались при поворотах. Обычным мертвякам против него не хватало ни скорости, ни силы. Один лишился рук, второму клинок вошёл под подбородок и вышел из темени, а третьему священник снёс голову, даже не остановившись.
Мне достался горящий.
Тварь кинулась, размахивая руками. Я отступил от огня, пропустил её мимо и рубанул по шее. Сабля вошла глубоко, но застряла в позвонках. Мертвяк развернулся, едва не обняв меня горящими руками — и я ударил сапогом ему под колено.
Тварь рухнула. Я выдернул клинок и рубанул снова. На этот раз голова отделилась от тела. Я пинком отправил её в огонь и огляделся.
Сражаться было уже не с кем.
На земле лежала обезглавленная туша большого чудовища. Вокруг валялись мертвяки поменьше: порубленные, простреленные, заколотые вилами. Некоторые ещё дёргались, но крестьяне быстро проходили между телами и добивали тех, у кого оставалась целой голова.
С момента, когда рухнула стена и наружу полезли непокойцы, прошло не больше пары минут. Мне же показалось, что за это время успела закончиться ещё одна небольшая война.
— Все живы? — спросил я, вытирая кровь под носом.
Голос прозвучал сипло и слишком тихо. Пришлось повторить громче:
— Если никто не пострадал — хватаем вёдра и продолжаем! Пожар никуда не делся! Если загорятся соседние избы, никому мало не покажется! Здесь тушить уже нечего, следите, чтоб огонь дальше не перекинулся. Это… Пусть горит уже. Всё равно ничего не сделаем…
— Но как же, барин… — пробормотал кто-то из мужиков. — Сгорит ведь.
— Уже сгорел. Людей угробить хочешь вместе с ним? Разбирайте всё, что может заняться по краям. Следите за искрами. Если ветер повернёт к избам — крыши поливать. А сюда больше никто не лезет.
— Жалко же…
— Новый построим.
Сказать это оказалось легче, чем принять.
Постоялый двор ещё не принёс мне ни копейки, зато уже успел сожрать лес, работу плотников, гвозди и немало денег. Теперь всё это превращалось в пепел прямо у меня на глазах. Предстояло снова валить деревья, сушить, тесать, собирать людей, отрывая их от прочих работ…
Но построить постоялый двор заново можно. А вот людей новых не вырастишь за пару сезонов. Так что…
— Плевать на дом, — сказал я. — Люди важнее. Выполнять!
— Барин! — послышалось сзади. Я обернулся и заковыристо выругался. Ругательство получилось длинным и не очень приличным, но происходящее вполне его заслуживало.
Возле одного из упокоенных мертвяков стояли на коленях двое мужчин. Между ними сидел ещё один крестьянин — белый как мел, с вытаращенными глазами. Он прижимал ладонь к предплечью, а между пальцами текла кровь.
Я подошёл поближе, уже зная, что увижу, посмотрел внимательнее и выругался снова.
Мертвяк успел прокусить мужику руку почти до кости. На коже темнели рваные полукружья зубов, края раны уже начали наливаться нехорошей синевой.
Люди вокруг отступили.
Спиридон посмотрел на крестьянина и нахмурился. Совершенно машинально он шагнул вперёд и поднял тесак.
— Стоять! — рявкнул я.
Спиридон замер и недоумённо посмотрел на меня.
— Да куда же стоять? Перекинется скоро!
Я стиснул зубы.
— Не перекинется.
— Как так?
— Вот так. Хватай его, потащили.
— Александр…
— Живо!
Несколько мгновений он продолжал смотреть на меня, потом всё-таки опустил оружие. Вытер оба тесака о лохмотья мертвяка и спрятал под рясу.
Я подхватил укушенного под одну руку, Спиридон — под другую.
— Барин, — пролепетал крестьянин. — Не надо… Я сам… Вы того… Сразу лучше. Пока я ещё…
— Закрой рот, — сказал я. — Береги силы, они тебе ещё понадобятся.
— Да как же…
— Молчи, кому говорят!
Крестьянин попытался идти, но ноги его уже не держали. Пришлось почти волочить его. Спиридон хмурился, однако вопросов больше не задавал.
В доме у Настасьи горел свет. Ну ещё бы! Колокол только мёртвый не услышал… И то, смотря какой. Я мрачно усмехнулся собственной шутке и повернул к крыльцу. Укушенный уже почти не переставлял ноги, голова болталась, дыхание стало частым и хриплым. Я поднялся на первую ступеньку, собираясь постучать ногой, но дверь распахнулась сама.
На пороге стояла Настасья.
Волосы были кое-как собраны, поверх рубахи наброшен шерстяной платок. В руке девушка держала лампу. Увидев меня и обмякшего крестьянина, она открыла рот:
— Александр Алексе…
Потом заметила Спиридона и замерла.
Священник тоже остановился как вкопанный, пожирая девушку взглядом.
Настасья побледнела. Взгляд упал на перепачканное сажей лицо, на распятие поверх рясы, сместился на меня… В глазах девушки был явно виден испуг.
Ну ещё бы.
Я вздохнул.
— Не бойся, — сказал я. — Покусанный у нас. Потом всё объясню.
Настасья перевела взгляд на раненого, и тут же лицо её изменилось. Она поджала губы, подняла лампу выше и отступила с прохода.
