Ерофеич снова замолчал.

На улице кто-то прокричал плотникам, чтобы подавали бревно. Послышался стук топора, потом дружная ругань. Обычный день продолжался в нескольких шагах от нас, и от этого становилось особенно не по себе. Там за стеной — летний день, солнышко, обыденные дела… А тут, в Ерофеичевой избе, веяло едва ли не могильным холодом. По крайней мере, так мне казалось.

— Пришёл Григорий Саввич один, — продолжил староста. — Без шапки, кафтан нараспашку. Белый весь, руки трясутся. Я его таким ни до того, ни после не видал. Сказал, Матвей, одевайся и иди за мной. Я спросил, чего случилось. Он как глянул… Я больше и спрашивать не стал.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

— Козодоев-то тогда уехал уже. Пронёсся по двору, как ураган, в коляску прыгнул да кучеру гнать приказал. Мы ещё удивились тогда — куда на ночь глядя, мертвяки же бродят… Но останавливать его, конечно, никто не стал. Ну и вот. А потом, значицца, дедушка ваш пришёл и велел мне с ним идти.

— И что дальше?

— Привёл он меня к барскому дому. Со двора, с задней, значицца, стороны… Я гляжу — а там матушка ваша лежит. Мне ажно поплохело. Лежит, красивая, как живая… Только кровь в волосах, там, где она о камень ударилась, — на глаза старика навернулись слёзы, он шмыгнул носом.

Я совершенно перестал понимать, о чём идёт речь.

— Так. Ерофеич, не скачи. По порядку. Ничего не понятно… Что там случилось?

— Да что ж тут непонятного, Ляксандр Ляксеич? — Ерофеич снова шмыгнул носом. — Козодоев к ней полез. Пьяный был, еле на ногах держался. За руки хватал, под платье лез. Она ему пощёчину дала да в дом уйти хотела. А он рассвирепел, стакан в стену швырнул, а потом матушку вашу толкнул — а она упала, затылком о камень — и всё…

'У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук'.

Я медленно разжал кулак. На ладони остались красные полукружья от ногтей.

— Мишка всё это видел, — продолжал меж тем Ерофеич. Он тогда при доме жил. По хозяйству помогал, что попроще. Дров принести, воды натаскать. Он и раньше-то был не такой, как все, но разумел побольше нынешнего. А Дарью Тимофеевну любил шибко. Она его кормила, одежду ему давала, разговаривала с ним по-доброму. Остальные-то над ним смеялись, гоняли. А она никогда.

Ерофеич потёр колено.

— Он во дворе был, когда всё случилось, а после в сарае спрятался. До утра его найти не могли. А нашли — он слова связать не может. Только плачет да напевает: «Толстый боров вдову сгубил». С тех пор и пошло. Что увидит — про то песню сложит. А про тот вечер чаще всего пел. Дедушка боялся, что услышит кто не тот. Велел мне за Мишкой приглядывать, чужим не показывать, а ежели станут спрашивать — говорить, что не знаем такого…

— И поэтому ты мне соврал? Деду ты когда клятву дал-то? Он уже десять лет в могиле лежит!

Ерофеич понурился.

— Он-то лежит… А слово осталось.

Ответить на это было нечего. Я поднялся, прошёл к окну, отдёрнул край занавески. По улице тащили длинное бревно. Впереди пятился Кузьма, размахивая руками и показывая, куда нести, сзади надрывались четверо мужиков. На улице кипела жизнь…

А я слушал историю о том, как нашла свою смерть моя мать.

— Козодоев-то испугался, как всё это случилось. На колени сперва перед дедом вашим упал, клялся, что спьяну мол, не рассчитал… А дедушка ваш за саблю схватился. Козодоев тогда пистоля достал, и деду вашему сказал, мол, сдашь меня исправнику — я всю твою семью со свету сживу. Всем расскажу, кого твой сын в дом притащил и кого ты здесь укрывал. Про Дарью Тимофеевну и без того в округе языками чесали, сами знаете, барин. До сих пор ляпают иногда. А тогда… В общем, так оно получилось. А церковники тогда ох как лютовали… Они бы много не спрашивали. За себя-то дедушка ваш не боялся, он мужчина резкий был. А вот за вас испугался. Ну и за батюшку вашего тоже.

— А я тут при чём? — искренне удивился я.

— Вы ж сын её, Ляксандр Ляксеич. Хоть и младенец совсем были. Кто бы там стал разбирать, передался вам дар или нет? Козодоев так дедушке и сказал: сам-то ты, может, на плахе помрёшь, а вот внучок твой на костре сгорит.

Я вздохнул. Вот оно, значит, что. Вот чем он деда взял.

Не дружбой. Не страхом позора. Даже не собственной шкурой.

Мной.

Я снова сел.

— И дед сделал всё так, будто мать моя сама умерла? Несчастный случай?

— Истинно так, вашбродь. Мне-то дедушка ваш доверял. Я ему и помог всё так обставить. Но слово он с меня взял — и с Никодима тоже. Он же духовником деда вашего был. А Григорий Саввич был мужчиной набожным. Всё как есть на исповеди рассказал.

Ерофеич закрыл лицо руками.

— Вот так оно всё и случилось, барин.

— А почему ж мне говорили, что мать родами умерла? — посмотрел я на старосту.

— Чего не ведаю — того не ведаю, — покачал головой Ерофеич. — О том надобно дедушку вашего спрашивать… Да только не ответит он уже. Дело-то замяли, вашбродь, виновных-то ваш дедушка не обозначил. Может, потому и сказал, что в родах преставилась.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Получалось скверно. Хотелось немедленно встать, оседлать коня и ехать к Козодоеву.

Вот только если я это сделаю… Там я уже не смогу сдержаться. И уеду из Язвищ прямиком на каторгу. Нет, надо быть умнее и хитрее… Ничего, сбудется ещё Мишкино пророчество…

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

— Постой, Ерофеич, — нахмурился вдруг я. — А с чего Мишка мать мою в песне вдовой называет? Я же помню, что отец мне писал потом, даже, как приезжал, помню, хоть и плохо… С чего ж она вдовой была?

— Так батюшка ваш тогда отправился как раз хранцуза бить… И их полк в окружение попал. Перебили всех почти, а он без вести пропал. Все уж решили, что преставился он. Очень долго от него вестей не было, все уж думали, что нет больше молодого барина. Дворня, хоть и гонял я их за это, за глаза матушку вашу уж вдовой называть и стала. Один дед ваш верил, что сын жив и объявится. Всё причитал, что скажет ему, как вышло, что невестку не уберёг. Так и случилось. Заявился он, живой, в плену сначала был, потом бежал, от ранения лечился… В тот раз он и к вам в Петербург ездил, и сюда вас потом привозил. Вас-то дедушка вскорости после той ночи с дядькой Фомой да экономкой к тётке отправил…

Я вздохнул. Как выяснилось, я знал до обидного мало о собственной семье, и сейчас мне от этого было особенно горько.

— Вернулся батюшка ваш, и только тогда всё и узнал. Очень здорово они с дедушкой вашим повздорили. Потому долго у нас Ляксей Григорич и не задержались. Вас привёзли, повозились немного, а потом добровольцем на войну вернулись — тогда уж на Кавказ уехал. Говорят, на деда ваш батюшка обижен был сильно, не писал ему даже. Ну а потом, вы уже постарше были, пришла весть, что убили его. Уже по-настоящему. Приезжал один офицер, служил с ним. Говорит, такой смелый был, что смерти не то что не боялся, а будто сам её искал. Вот и нашёл… Дед ваш с того момента пить начал сильно, имение стало в упадок приходить. Ну а потом и нашли мы его… Прям так, за столом. Как пил, так и помер… Удар его хватил, или с сердцем плохо стало — не ведаю. Да только не выдержал он всего этого. Ну и вот… Похоронили мы его и жили как умели, пока вы не появились. Слухи всё ходили, что Козодоев на село наше глаз положил. Хотел его как выморочное себе захапать, да только отшили его в Порхове. Мол, какое выморочное, ежели наследник есть. Злился он, говорят, страсть! Что-то ему, видать, здесь надо было…

Я скрипнул зубами. Опять Козодоев! Да что ж это за человек-то такой?

Интересно, зачем ему Малое Днище понадобилось. Своей земли мало, что ли?

Стоп!

Случайная мысль буквально обожгла меня изнутри.

А что если, предлагая мне организовать производство пороха, Козодоев ту же цель преследовал? Ведь не мог он не знать, что запрещено это. Хотел меня подставить и уже на законных основаниях Малое Днище захапать? Но зачем? К чему ему это богом забытое село?