Почему-то я чувствовал себя виноватым. Глупость, конечно. Запрет выходить за частокол без меня я установил не для красоты. Мужики его нарушили и отправились в лес по грибы. Я в это время находился в отъезде и помешать им никак не мог.

Но легче от этого не становилось.

Несколько минут во дворе царила тишина. Слышно было, как переступает копытами лошадь возле коновязи да где-то за избами надрывается петух, решивший, что вечер — самое подходящее время поприветствовать новый день.

Ерофеич первым пришёл в себя. Перекрестился, приблизился и осторожно откинул край разрезанной рубахи Фёдора. Посмотрел на разбитое лицо, на изломанные пальцы, потом перевёл взгляд на пулевую рану второго мужика…

— Батюшки святы… — пробормотал он. — Барин… Это ведь не мертвяки их, получается?

— Не мертвяки, — выдавил я.

Тишина продержалась ещё несколько мгновений, после чего двор разом загомонил. Откуда-то из-за спин вырвалась молодая девка, бросилась к Фёдору и рухнула рядом с телом на колени. Завыла, прижалась к его груди, принялась гладить по волосам и раз за разом повторять его имя.

Насколько я помнил, жены у Федьки не было. Стало быть, успел здесь сойтись с кем-то близко. Начал устраивать жизнь на новом месте, присмотрел девицу, может, уже и свадьбу задумал… А теперь вот. Лежит посреди двора с перерезанным горлом, а невеста голосит над ним, руки заламывая…

Проклятье.

Я тяжело вздохнул и обвёл взглядом толпу. Хотелось рассказать людям о следах, о пятерых всадниках. Назвать имя Козодоева. Пусть знают, кто виноват, пусть ненавидят его так же, как сейчас ненавидел я. Вот только доказательств у меня не было. Одни следы, обрывки догадок и уверенность, которую к делу не пришьёшь.

И два тела, лежащие на земле.

— Послушайте меня, — сказал я.

Гомон начал стихать. Кто-то всё ещё шептался, девица продолжала плакать над Фёдором, но люди повернулись ко мне.

— Вот что бывает, когда запреты нарушаются. Если я говорю, что делать чего-то нельзя, это не потому, что я самодур. Это значит, что вам может грозить опасность. Я не могу запереть вас всех по избам и водить за руку каждого, кто решил прогуляться за частокол. Но если велено за ограду не выходить — значит, не выходить. Надеюсь, впредь такого не повторится.

Сказал — и сам поморщился. Слова были правильные и нужные, люди должны понимать, что в деревне имеются правила и нарушать их нельзя. Вот только говорить всё это над двумя мертвецами оказалось препогано.

Я вздохнул, отвернулся и направился к барскому дому. Толпа передо мной молча расступалась. Никто не пытался остановить, никто не задавал вопросов. Даже Ерофеич промолчал, хотя по его лицу было видно, что вопросов у него накопилось немало.

И правильно. Сейчас я всё равно не смог бы на них ответить.

Войдя в кабинет, я захлопнул дверь сильнее, чем требовалось, сорвал с себя сюртук и швырнул в угол. Сюртук шлёпнулся о стену и сполз на пол. Получилось не особенно внушительно. Тогда я пнул дверь кабинета, повернулся и с оттяжкой ударил кулаком в стену.

Боль прострелила пальцы до самого запястья.

— Сука! — прорычал я и ударил снова.

На этот раз боль оказалась сильнее. Стене же, судя по всему, было всё равно.

В коридоре послышались торопливые шаги. В дверях появилась Глафира. Увидела валяющийся сюртук, меня с занесённым кулаком и испуганно ойкнула.

— Барин, вы…

— Пошла вон!

Глаша исчезла так быстро, будто её сдуло. Я постоял ещё немного, тяжело дыша и разглядывая содранные костяшки. Потом пнул ножку кресла. Кресло отъехало на пол-аршина, а я окончательно убедился, что драка с домашней обстановкой была занятием болезненным и совершенно бесполезным.

Злость никуда не делась.

Я сел за стол, обхватил голову руками и запустил пальцы в волосы.

Что делать?

Удвоить караулы — само собой. Запретить людям выходить за частокол даже днём, пока не разберёмся. На лесные работы теперь отправлять только вооружённый отряд. Поля находились на виду у дозорных, но и там следовало держать ружья под рукой. Всё правильно. Всё разумно.

И ни хрена не решало главной проблемы.

Козодоев мог присылать людей снова и снова. Подстеречь крестьянина на дороге. Подкупить кого-нибудь из пришлых. Напасть на телегу, устроить засаду в городе — да мало ли способов испортить соседу жизнь, если у тебя есть деньги, дворня и полное отсутствие совести? Я не мог всю деревню засунуть в барский дом, а частокол накрыть сверху крышкой.

Было, правда, кое-что ещё.

Например… Например, можно было поехать в Язвищи. Прямо сейчас.

Собрать людей, взять оружие, вломиться в усадьбу и вспороть брюхо жирному борову. А потом спокойно дождаться исправника возле тела, потому что никакого иного завершения у подобной поездки не предвиделось. Убийство дворянина в собственном доме так и останется тяжким преступлением. Со свидетелями, слугами и неизбежным судом.

Козодоев, конечно, своё получит… Но Малое Днище снова останется без помещика.

Нет. Так нельзя.

Я поднялся, подошёл к шкафу и достал штоф с водкой. Вернулся к столу, поставил перед собой рюмку, налил до краёв и выпил одним махом. Водка обожгла горло, я едва не закашлялся и тут же наполнил вторую рюмку.

Кажется, вариант всё-таки нашёлся.

Если нельзя немедленно поехать и убить Козодоева, что всё ещё казалось мне самым лучшим из вариантов, нужно хотя бы напиться так, чтобы на сегодня утратить способность это сделать.

Решение, возможно, не самое достойное Александра Алексеевича Дубравина — дворянина, помещика и человека, ответственного за полторы сотни душ, — зато простое и вполне осуществимое.

Я опрокинул вторую рюмку и налил третью.

Злость понемногу отступала, зато мысли сделались вязкими и начали ходить по кругу. Я снова начал думать, как совладать с Козодоевым так, чтобы самому не попасть на каторгу.

Голословные обвинения здесь не пройдут. Даже если каким-то чудом удастся доказать, что мужиков убили козодоевские люди, Михал Василич просто от них открестится. Скажет, что те действовали сами, по личной злобе или с целью разбоя. А он — человек честный, благородный и вообще впервые слышит имена этих негодяев.

А сами негодяи подтвердить обратное уже не смогут. Исчезнут. Или внезапно выяснится, что говорить им затруднительно по причине отрезанных языков. Или приключится несчастный случай… Да мало ли что может произойти с крестьянами в Псковской губернии?

Куда ни кинь — всюду клин.

Я выпил ещё, налил новую рюмку и уставился на стену. Поехать к Щукину? С чем? Пятеро неизвестных мужчин находились возле деревни, убили двух крестьян и уехали по направлению к Порхову. Почему я считаю их людьми Козодоева? Потому что больше некому. Прекрасное обвинение. Исправник наверняка проникнется, немедленно поднимет всю уездную полицию, арестует Михал Василича и ещё извинится, что не сделал этого раньше.

Ха.

Дверь приоткрылась. В комнату боком проскользнула Глафира. На этот раз она старалась не смотреть на меня, всё внимание сосредоточив на тарелке с рулетиками, свёрнутыми с салом. Подошла к столу, поставила тарелку на край, подальше от локтя, которым я едва не смахнул рюмку.

— Вы это, барин… закусите, — робко проговорила она. — Негоже вот так-то…

— Вон! — рявкнул я.

Глаша ойкнула и выбежала, прикрыв за собой дверь. Я проводил её мутным взглядом, потом посмотрел на тарелку. Рулетики пахли чесноком, перцем и копчёным салом. Есть не хотелось совершенно.

Я налил новую рюмку.

Дальше вечер запомнился плохо. Помню, как опустел первый штоф. Откуда взялся второй, понятия не имею — должно быть, сам сходил за ним, хотя подобного путешествия память не сохранила.

Кажется, потом появился и третий. Его я почать успел, но далеко не продвинулся. В какой-то момент стол подо мной стал удивительно мягким и удобным. Я положил голову на руки, собираясь лишь немного посидеть с закрытыми глазами…

А потом наступило утро.