Я поднял руку.

— Постой, малец. Проводи нас к господскому дому и расскажи по дороге, куда все подевались. Что-то аж непохоже на вашу деревню.

Мальчишка выбросил прут, вытер ладони о штаны и затрусил рядом с Буяном.

— Так болеют же, ваше благородие. Не все, но много, очень много. Напасть какая-то приключилась: сперва животом маются, потом с ног валятся. Мамка говорит, от Бога кара.

— Давно началось?

— Третий день ужо. Вчера двое померли, а нынче ещё… — Мальчишка осёкся и покосился на меня. — Не знаю, сколько нынче. Про то болтать не велено — мамка ругается.

Я переглянулся с Петри. Тот посмотрел в сторону колодца, оставшегося позади, затем на редкие закрытые избы.

Как интересно…

— А сам Михаил Васильевич тоже хворает?

— Чего не знаю — того не знаю, но говорят всякое. Нам-то к барскому дому ходить не велено, — мальчишка махнул вперёд. — Вон туда вам, прямо. Там уже видно будет. Я дальше не пойду, не велено.

Я достал монету и бросил ему. Он поймал её обеими руками, уставился с недоверием, потом зажал в кулаке.

— Ступай.

Мальчишка развернулся и стремглав бросился обратно, словно опасался, что я передумаю и потребую деньги назад.

Мы подъехали к забору, отделявшему барский двор от деревни.

У калитки нас встретил человек в чёрном кафтане. Раньше я его здесь не видел, обычно у меня лошадей принимал конюх, а это был кто-то из приближённой дворни. Новая странность. Когда мы приблизились, он подошёл ближе и поклонился.

— Александр Алексеевич, Михаил Васильевич ожидают. Не извольте беспокоиться из-за пустого двора: у нас тут простуда ходит, некоторые слуги заболели, остальных по домам отпустили, чтобы зараза дальше не пошла. Сейчас велю принять ваших лошадей.

Простуда? От которой люди животами мучаются, а после умирают?

Я кивнул, спешился и бросил поводья Петри. Мой денщик и старший охотник тоже спешились, оба внимательно осматривали двор.

— Останетесь здесь, — негромко распорядился я. — От лошадей не отходить, оружие держать при себе. Что бы вам ни предложили, не есть и не пить. Если задержусь — смотрите по обстановке. Горячку не порите, но и… В общем сообразите, не маленькие.

Григорий нахмурился.

— Поняли. Только вы там тоже за столом не увлекайтесь.

Разумеется. Обедать я и так не собирался.

Я повернулся к слуге.

— Веди.

Тот повёл меня по каменной дорожке между кустами и скульптурами, и вскоре уже распахнул дверь в дом.

Внутри он выглядел почти так же, как во время моего первого визита. Натёртый пол, ковровая дорожка, тяжёлая мебель. Вот только прежде здесь постоянно кто-нибудь мелькал: лакей, горничная, приказчик. Сейчас нас никто не встретил.

Шаги гулко разносились по коридору.

Слуга провёл меня мимо гостиной. Двери туда были закрыты. Дальше находилась небольшая столовая, окнами выходившая в сад.

У дверей он остановился.

— Александр Алексеевич Дубравин, — объявил он и отступил в сторону.

Я вошёл.

Козодоев стоял возле стола. Увидев его, я остановился.

Михаил Васильевич всегда казался человеком, которого болезнь скорее обойдёт стороной, хотя бы из уважения к его размерам. Крупный, тяжёлый, с бычьей шеей и огромными руками, похожий то ли на медведя, то ли на борова, неизменно румяный и весёлый…

Теперь от прежнего Козодоева осталась разве что комплекция, да и та, как мне показалось, немного усохла.

Лицо посерело. Щёки обвисли, под глазами залегли тёмные круги. Волосы прилипли ко лбу, хотя в комнате было нежарко. Он встал, упираясь ладонями в край стола, и тяжело задышал после этого небольшого усилия.

Правая рука была затянута перчаткой.

Странно.

В помещении находилась и Варя, но Козодоев заслонял её, поэтому я заметил девушку не сразу. Она сидела у окна и при моём появлении поднялась.

Михаил Васильевич выпрямился.

— Александр Алексеевич, рад, что вы приняли моё приглашение. Нам давно следовало объясниться спокойно, без крика и лишних людей.

Голос звучал глухо. Слова давались ему с трудом, будто перед каждой фразой приходилось набирать полную грудь воздуха.

Я прищурился.

— Не мог отказать соседу, который столь настойчиво желает объясниться.

Козодоев то ли поморщился, то ли улыбнулся… Сейчас его лицо выглядело так, что разобрать было сложно.

Оттолкнувшись от стола, он шагнул ко мне, покачнулся, но удержался на ногах. Варя дёрнулась было с места, однако отец остановил её движением руки.

— Погорячились мы, Александр Алексеевич. Оба погорячились. Бывает. Мужчины мы… Люди горячие. Вы молоды, я тоже… В смысле, тоже имею характер. Я позволил себе слова, дворянину непристойные. Это правда, признаю. Не следовало мне так говорить. И приказчик мой повёл себя чрезмерно усердно. Люди служивые порой неверно понимают распоряжения.

Интересно. Уже и приказчик оказался виноват.

— Потому я и хотел сказать вам лично: давайте забудем всё. Чего нам делить? Земли у каждого довольно. Вы молодой хозяин, вам обустраиваться надо. Мне — своё хозяйство вести. Соседи должны жить мирно, помогать друг другу. Язык я распустил. Виноват. Не пристало дворянину так себя вести.

Последние слова он словно выдавил из себя.

Я молчал.

За этим извинением стояло слишком многое. Долговые бумаги, угрозы, убитые люди, клетка с мертвяками в горящем доме… Козодоев предлагал забыть всё разом, будто речь шла о ссоре из-за случайно скошенного чужого луга.

Про мать я сейчас старался не вспоминать вовсе. Хотя вспомнил.

Я поглядел на Козодоева.

Он стоял в нескольких шагах от меня. Живой, явно больной, безоружный.

Саблю можно было выхватить одним движением…

Я вспомнил могильный камень и тихий голос матери: «Не надо крови».

И непроизвольно стиснул кулаки.

Следовало ответить. Поблагодарить за извинения, сказать, что происшедшее и впрямь прискорбно, а добрые отношения между соседями полезны обеим сторонам. Не обязательно верить собственным словам. От меня требовалось всего лишь произнести их…

Вот только Козодоев не дождался моего ответа.

— Ну и прекрасно, — сказал он, будто я только что заверил его в дружбе до гробовой доски. — Вот и договорились. Прошу к столу, Александр Алексеевич, обед остывает.

Он отвернулся и направился к столу.

Я проводил его взглядом.

Что это сейчас было?

Козодоев не играл — он действительно вёл себя так, будто я ему что-то ответил, а он внимательно меня выслушал. И это было не привычное ему хамство, это… Что-то другое.

И это «что-то» меня сейчас очень сильно беспокоило.

Варя смотрела на отца. На лице у неё читалось беспокойство.

— Прошу, Александр Алексеевич, — Козодоев указал на стул. — Садитесь.

Стол накрыли на троих. Серебро, тонкий фарфор, хрустальные бокалы. На большом блюде лежали жареные перепела, рядом стояли соусы, корзинка с хлебом и несколько бутылок.

В другое время я отдал бы должное угощению. Сейчас есть не хотелось.

Я подошёл к столу и сел. Ко мне тотчас же повернулась Варя.

— Я очень рада, что вы приехали, Александр Алексеевич. Я, признаться, боялась, что батюшкино письмо только сильнее вас рассердит. Рада, что вы оказались таким рассудительным. Ни к чему соседям ссориться, верно же?

Девушка улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Она снова посмотрела на отца.

— Садитесь же! — потребовал Козодоев. — Чего стоять?

Я нахмурился. Хозяин будто не заметил, что гость уже сидит…

Он тяжело сел во главе стола, почти упал в кресло, в последний момент ухватившись за подлокотник. Несколько секунд сидел неподвижно, с закрытыми глазами, потом открыл их и потянулся к блюду.

— Перепела. Попробуйте непременно. Повар у нас превосходный, лучший в губернии. Я его из… Откуда же я его выписал? Не помню… А, какая разница! Но перепела — ух, как хороши!

Козодоев взял вилку, но не смог подцепить птицу. Зубцы лишь скользнули по блюду, издав противный скрежет. Он попробовал снова, разозлился, отбросил вилку и схватил перепела рукой в перчатке…