И что за клятву дал Ерофеич — а главное, кому именно, — о которой он сам обмолвился однажды в минуту откровенности, да так и не договорил, спохватившись и тут же переведя разговор на что-то совершенно постороннее?

Я отчётливо помнил тот момент — испуг, промелькнувший в его глазах, был самым что ни на есть настоящим… То есть, было что-то, чего он боялся куда больше, чем моего гнева…

Вопросов накопилось столько, что впору было заводить отдельную тетрадь для их учёта вроде тех, что Кузьма вёл для своих изобретений. А ответов не прибавлялось ни на один — только новые и новые громоздились поверх, как поленница, которую забыли вовремя разобрать…

Нет. Отец Евстахий прав, как ни горько было это признавать. Пора возвращаться домой и заниматься собственными делами — деревней, хозяйством, крестьянами… А все эти церковные заговоры, некроманты в дорогих костюмах-тройках и таинственные всадники пусть остаются тому, кому по должности положено это расследовать.

Мне и без того есть чем заняться. Не говоря уже о том, что мой дом — моя крепость. А после знакомства с некромантами из Старой Руссы мне хотелось себя чувствовать именно в крепости.

Решено. Завтра заканчиваю с оставшимися делами, закупаюсь, возвращаюсь в Малое Днище, и пока не разберусь со всеми насущными делами, носа оттуда не высуну.

Приняв это решение — твёрдое и окончательное, — я почувствовал, как напряжение, весь день стискивавшее меня, наконец отпустило, и я провалился в сон едва ли не раньше, чем успел додумать последнюю мысль.

Утро принесло с собой ворох неотложных дел, и весь мой ночной покой рассыпался в прах, стоило только выйти на порог гостиницы.

Город уже гудел привычной дневной суетой — торговцы раскладывали товар, где-то стучали молотки, скрипели телеги, и после вчерашней тишины лесной дороги этот обыденный шум показался мне почти музыкой.

Первым делом я направился к Тихону Кузьмичу. И располагалась его лавка неподалёку, да и времени прошло немало — если дела идут так же хорошо, как шли с самого начала, у него могла накопиться к выплате мне солидная сумма.

Дела у Брюхова, судя по всему, шли неплохо: Тихон Кузьмич встретил меня с той радушной обходительностью, что появляется у торговцев исключительно при виде прибыльного клиента. Кажется, его даже не расстраивал тот факт, что денег у него после моего визита не прибавится, а вовсе даже наоборот.

— А, ваше благородие! — воскликнул он, отрываясь от какого-то чертежа и поправляя монокль. — Как раз вас поджидал. Ко мне тут третьего дня исправник приходил. Кобуры хочет, для гарнизона. Но хочет скидку большую. Я хотел с вами сначала оговорить это, чтоб вы меня не подозревали в том, что я цену занизил. Вы, ежели хотите, можете сами у него справиться…

Я лишь махнул рукой. На городских заказах много не заработать, но тут дело не в заработке, а в отношении. Упрусь рогом — потом такую цену на порох получу, что мало не покажется. Так что я был заранее готов к любой цене.

К тому же если заказ оптовый, то что-то всё равно в карман упадёт. Так что здесь нужно соглашаться почти на любую цену, о чём я Брюхову и сказал. Тот лишь закивал, подтверждая, что сам думал совершенно о том же, и полез в ящик, чтобы рассчитаться за те заказы, что он успел выполнить за время моего отсутствия.

Он выдал мне причитавшуюся сумму — не бог весть какое богатство, но приятную прибавку к тому, что уже лежало в кошеле от щедрот отца Евстахия, — и, пожав друг другу руки, мы расстались вполне довольные друг другом.

Дальше путь мой лежал на рынок — вместе с Петри, который, к моему удивлению, оказался куда более въедливым и придирчивым покупателем, чем я мог предположить.

Он дотошно осматривал каждый мешок с зерном, запуская в него руку по локоть и растирая пальцами горсть, чтобы проверить на сырость, каждый отрез ткани, придирчиво щупая плотность нити, каждую бочку с солониной, простукивая её костяшками пальцев и принюхиваясь к щели, будто от качества этих закупок зависела судьба целой армии.

Торговец, попытавшийся всучить нам подмокший овёс по цене сухого, наткнулся на такой пристальный, немигающий взгляд сету, что предпочёл сбавить цену вдвое, лишь бы поскорее избавиться от неудобного покупателя.

Впрочем, спорить с методами Петри я не стал — в конце концов, кому, как не охотнику, привыкшему выживать в лесу месяцами, лучше знать, что стоит покупать, а что обернётся выброшенными деньгами?

К обеду мы закупили две полные телеги припасов — зерно, соль, ткани, инструмент, и прочее — и, договорившись с возчиками о доставке, я поспешил на встречу с исправником, назначенную ещё накануне через Сабурова.

Щукин встречал нас у себя в управе.

Кабинет его мало чем отличался от того, каким я его запомнил в прошлый раз: те же неброские шкафы с бумагами, тот же простой стол без единого лишнего предмета, разве что добавилась стопка каких-то донесений, придавленная сверху чернильницей. Письмо Сабурова, отправленное ещё по дороге в Старую Руссу, он получил и, судя по разложенным на столе бумагам и картам, снова изучал его незадолго до нашего появления, но энтузиазма при встрече исправник не выказал.

— Прочёл я твоё послание, Сабуров, — начал он без предисловий, едва мы расселись на предложенные стулья. — Дело, конечно, серьёзное. Но орда в предместьях Порхова… Веры к тебе у меня достаточно, чтобы не сомневаться в правдивости написанного. Не первый год друг друга знаем, врать тебе смысла нет, да и не в твоих привычках…

— Так в чём же дело тогда? — не выдержал Сабуров.

— Дело в том, что людей у меня нет, — отрезал Щукин, разводя руками с тем видом крайнего сожаления, каким чиновники обычно прикрывают собственную неготовность что-либо предпринимать. — Гарнизон и так растянут по всему уезду тоньше, чем масло по хлебу у нищего. Отправить отряд разбираться, что там творится в лесах да болотах, — значит оголить другие рубежи, а мне за это перед губернским начальством отвечать, не тебе. У меня, если хочешь знать, и без того просьб о подкреплении на три уезда набралось — все жалуются, все просят, а солдат от этого больше не становится. Вылазки экспедиционного отряда всё так же под запретом. И, если я напишу, что кому-то показалось, что где-то бродит ещё одна орда… Ко мне и после донесения о первой с проверкой приезжали, не верили, что такое возможно. Пришлось их возить, показывать, где вы, — исправник бросил на меня взгляд, — трупы зарыли. И то, кажется, до конца не поверили. Сам понимаешь, орда — явление небывалое. И оттого верить в неё не спешат. Особенно в Петербурге. Там у них балы, красавицы, лакеи, юнкера… Мертвяка раз в год видят, и то в диковинку. Где уж думать об ордах?

Я нахмурился. Как по мне, так небывалое явление, наоборот, заслуживало самого внимательного расследования, а здесь — настолько легкомысленное отношение. Даже не верилось…

— И что ты предлагаешь? — Сабуров прищурился, уже, кажется, предчувствуя ответ.

— А предлагаю я тебе, — Щукин посмотрел на него в упор, — съездить туда самому со своей ватагой. Поедете, осмотритесь… Твоим словам я поверю. Это тебе не крестьянин перепуганный… Заплачу, разумеется, не обижу.

Сабуров помолчал несколько секунд, разглядывая исправника с выражением, какое появлялось у него перед тем, как он собирался сказать собеседнику что-то не очень приятное. Однако всё же сдержался, а потом решительно покачал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Мы только что вернулись из дозора, и не самого лёгкого, надо сказать. Люди устали, лошади устали… И отправляться сейчас в новый, да ещё в самые леса да болота… В прошлый раз, когда мы орду разведывать ездили, чем всё закончилось? Тем, что мы с Дубравиным у него в деревне от неё отбивались. Я там, между прочим, людей своих положил! У меня и так едва ли не треть новичков в отряде. Тем более времени с тех пор прошло… Я-то думал, ты хоть почешешься… А ты… — Сабуров лишь махнул рукой. — Просто так, чтобы задницу твою прикрыть, я людьми рисковать не стану. Ни за какие деньги. И не проси.