— Баню получишь, кашу тоже найдём. Больных ты сам на свою голову позвал, к полудню весь двор займут.

Старик оказался прав. Баню истопили у его родственников, и я почти час отмывал с кожи кровь, степную пыль и остатки вчерашнего кошмара. За завтраком я уничтожил миску пшённой каши, несколько кусков рыбы, хлеб и две кружки кваса.

Когда я вышел во двор, возле ворот уже стояло человек двадцать. Степан Кривой сидел на перевёрнутом ведре, записывал имена углём на доске и наслаждался властью, а также моим удивлением о его грамотности. Увидев меня, он объявил себя лекарским помощником и потребовал половину будущего заработка.

— Половину получишь обязательно. Сегодня я работаю бесплатно, поэтому можешь сразу считать свою долю.

— С пражскими лекарями торговаться опасно. Ладно, зови первого или сам выберешь, кого мучить?

Я устроил приём в светлой комнате возле двора. На столе поставили таз с кипячёной водой, мыло, чистое полотно и вчерашние инструменты. Степан запускал людей по одному, следил за очередью и быстро научился заставлять каждого мыть руки.

Первым пришёл рыбак с воспалившимся порезом на ладони. Я промыл рану, вынул маленькую чешую и наложил чистую повязку. Следом появилась старуха с больной спиной, которой помогли простые движения и совет меньше таскать в одиночку мешки. Третьим оказался мальчишка с занозой под ногтем. Он орал так громко, что Гаврила со своей пробитой грудью мог позавидовать.

До полудня передо мной прошли кашель, растяжение кисти, два нарыва, натёртые сапогом пятки, воспалённый глаз и мужчина, страдавший от запора после недельного пира. Чудес я не обещал. Где мог, очищал раны, вскрывал поверхностный гной, накладывал повязки и объяснял уход. Остальным назначал покой, воду, доступные отвары и разумную пищу.

Каждому приходилось повторять одно и то же. Грязные руки не должны касаться раны, общий нож сначала следует прокипятить, гной нельзя запечатывать под толстым слоем сала. Водка внутрь помогает далеко не при каждой болезни, а иной раз лучше вообще отказаться. Люди слушали, спорили и звали соседей подтвердить, что их дед лечился иначе и прожил семьдесят лет. Я отвечал, что деду повезло. Везение нельзя разлить по бутылкам.

Плату я не брал. За промытую царапину или совет брать деньги казалось свинством, да и местных цен я пока не знал. Люди всё равно оставляли на крыльце хлеб, яйца, сушёную рыбу и мешочки с травами. К вечеру возле двери образовался небольшой склад, который Степан охранял ревностнее войсковой казны.

Аксинья пришла после обеда. Отёк у неё уменьшился, боль почти прошла, десна выглядела лучше. Она принесла горшок мёда и заявила, что это подарок дому, где живёт лекарь. Спорить с женщиной, вооружённой тяжёлым горшком, я не стал.

Последнего пациента Степан впустил ближе к вечеру. Молодой казак лет двадцати пяти вошёл медленно, заметно припадая на правую ногу. Он был широк в плечах, держался прямо и смотрел с такой угрюмой решимостью, что я сразу отложил чашку.

— Зовут меня Данилой Грековым, Максим Фёдорович дядька мой. Он сказал, что ты можешь посмотреть ногу.

— Хромаешь давно? Рассказывай с самого начала и ничего героического не добавляй.

Данила сел на лавку и вытянул правую ногу. Сапог на ней был подрезан возле голени, подошва с внешней стороны стёрлась сильнее.

— Два года назад конь на спуске оступился. Я через голову перелетел, ногу под седлом зажало. Кость сломалась ниже колена, наши вправили и лубками стянули. Срослась быстро, ходить начал через два месяца. С тех пор колено внутрь тянет, ступня боком идёт, после версты всё горит.

— В походы тебя после этого не берут? На коне сидеть можешь?

— По двору могу, дальше нога немеет. В поход дядька не пускает, говорит, обузой стану. Какая жизнь казаку, если на вороном по степи проехать нельзя?! Сижу дома, чиню сбрую и слушаю, как другие после боя хвалятся. И тоска на меня такая находит! Я ведь пикой и ящерицу могу подхватить, а всё одно хромой ныне и служить не могу.

В его голосе накопилось столько злости, что хватило бы на небольшой полк. Я попросил снять шаровары до колена, поставить обе ноги рядом и медленно пройти по комнате. Правая голень отклонялась внутрь, стопа разворачивалась наружу. Данила переносил вес на внешний край, таз при каждом шаге уходил в сторону.

Я уложил его на стол, сравнил длину ног и прощупал кость. На месте старого перелома образовался плотный бугор, ось большеберцовой кости заметно ломалась. Укорочение составляло около двух сантиметров. Коленный и голеностопный суставы сохранили подвижность, мышцы ослабли, чувствительность стопы оставалась нормальной.

Без рентгена приходилось верить рукам. Перелом сросся под углом, и организм два года подстраивал под него походку. Простыми упражнениями такую деформацию уже не исправить. Для возвращения к нормальной службе кость требовалось разделить в месте старой мозоли, поставить в правильное положение и жёстко зафиксировать.

— Кость у тебя срослась криво. Поэтому стопа уходит в сторону, колено перегружается, а мышцы быстро устают.

— Это я и сам вижу. Ты скажи, исправить сможешь или мне до старости телеги сторожить?

— Возможность есть. Только тебе ходить заново учиться придётся.

Данила несколько секунд смотрел на меня. Смысл дошёл до него полностью, и загорелое лицо заметно побледнело.

— Ты предлагаешь снова сломать мне ногу? В прошлый раз я три дня от боли выл.

— Теперь повреждение придётся сделать под моим контролем. Риски серьёзные, и умереть можешь.

— Хорошо ты людей успокаиваешь, лекарь. После твоих слов хочется сразу заказать гроб и самому в него лечь.

— Я обещаю только то, что способен выполнить. Сказки про лёгкое исцеление рассказывает тот, кто пациента после операции больше видеть не собирается.

Данила встал и прошёлся по комнате. Каждый шаг давался ему с привычным усилием. У двери он остановился, посмотрел на стёртый сапог и резко повернулся.

— Ломай, если другого пути нет. Лучше рискнуть один раз, чем всю жизнь провожать товарищей за ворота.

— Согласен. Сначала подготовим всё необходимое, утром я снова осмотрю тебя перед операцией.

Я ещё раз проверил пульс на стопе и заставил Данилу пошевелить пальцами. Затем попросил принести его обычную опору. Он вернулся с тяжёлой палкой, раздвоенной сверху и обмотанной овчиной. Высота подходила плохо, рукоять отсутствовала, вся нагрузка приходилась на подмышку.

— Эту оглоблю оставим для охраны ворот. Тебе понадобятся два нормальных костыля, после операции без них с лавки не встанешь.

— Других у нас не делают. Плотник под рост вырежет, когда скажешь.

— Сделает такие, которые подойдут тебе сейчас и любому другому человеку позже. Высоту будем менять, нижнюю часть заменять при износе.

Данила посмотрел на меня с сомнением, затем повёл через несколько улиц. Приём пришлось закрыть, Степану я поручил проверить Гаврилу и при тревоге бежать за мной. Солнце уже опускалось, торговые ряды сворачивались, во дворах начинали кормить скот.

Плотник жил возле Ратной станицы. Его мастерская занимала длинный сарай, заваленный досками, колёсными ободьями и заготовками для сундуков. Хозяин, приземистый бородач по имени Савелий, строгал спицу для колеса и встретил нас без радости.

— До темноты заказов не принимаю. Данила, свою палку я тебе чинил месяц назад, второй раз за чужую дурь браться не стану.

— Мне нужны два костыля новой конструкции. Сделать первый образец следует к утру.

Савелий отложил рубанок и посмотрел на меня. Взгляд прошёлся по зипуну, чужим сапогам и чистой рубахе.

— Ты вчера из степи без портов пришёл, сегодня уже мастеров учишь. Иди своей дорогой, немец, у меня работы на неделю.

— Ногу Максиму Фёдоровичу я резать не собираюсь, резать буду его племяннику. Если после операции Данила свалится из-за твоей кривой палки, дядька точно спросит с мастера.

Плотник нахмурился. Данила спрятал улыбку и подтвердил, что операцию назначили на утро. Упоминание Максима Фёдоровича сработало лучше денег, хотя Савелий продолжал ворчать.