Я снял составное копьё с плеча и перевёл его в обе руки. Рядом двое родственников уже держали подаренные мною деревянные копья; третий пришёл с простой палкой, но после короткого взгляда на чужаков выставил её концом вперёд. На той стороне палок было больше, однако ни на одной я не видел ни обожжённого острия, ни каменного рабочего края.

Демонстрация продолжалась ещё несколько минут, пока молодой самец с нашей стороны не рванулся к краю туши за оторванным куском. Чужой встретил его ударом палки по плечу. Молодой закричал, схватил оружие противника, рядом сразу сошлись ещё двое, и расстояние, которое до этого сохраняли обе стороны, исчезло почти мгновенно.

В тесной свалке длинное оружие оказалось неудобнее, чем на открытом месте. Я отступил на шаг, пропустил мимо себя чужого самца и ткнул копьём, когда тот развернулся к родственнику. Каменный край вошёл сбоку между рёбрами глубже, чем я рассчитывал; тело дёрнулось, противник схватился за древко, а я потянул назад.

Копьё не поддалось, и именно в этот момент мне следовало сразу его бросить. Вместо этого руки ещё раз дёрнули древко на себя, автоматически спасая вещь, на которую ушли часы работы, хороший камень, смола и несколько ремонтов. Разум уже успел понять цену задержки, но привычка оказалась быстрее.

Удар пришёл сбоку и чуть сзади. В голове вспыхнула белая боль, земля резко качнулась навстречу, после чего всё исчезло раньше, чем я успел отпустить копьё.

Сознание возвращалось постепенно: сначала появилась тошнота, затем тупая боль по всей стороне головы и только потом ощущение земли под животом. Я попробовал вдохнуть глубже, от этого сразу стало хуже, поэтому некоторое время лежал неподвижно и слушал звуки вокруг.

Совсем рядом продолжали рвать мясо, выше кричали птицы, а между этими звуками иногда раздавалось недовольное ворчание, но общего шума драки уже не было.

Когда изображение перестало двоиться настолько сильно, что можно было различать тела, возле туши оставались только чужаки. Трое моих родственников лежали неподвижно на открытом месте, ещё один дальше шевелился, но вскоре его оттеснили от туши и он медленно пополз к зарослям. Остальные успели уйти, а я, судя по всему, оказался достаточно похож на мёртвого, чтобы никому не захотелось тратить на меня лишние укусы.

Попытка приподняться сразу изменила отношение окружающих. Ближайший взрослый резко повернулся, шерсть на плечах поднялась, из горла вышел короткий предупреждающий звук. Второй перестал есть и сделал несколько шагов в мою сторону с палкой.

Я снова опустился ниже и оставил руки на земле. Копья рядом уже не было; нож сохранился в ножнах, но тянуться к нему сейчас означало бы очень быстро проверить прочность собственного черепа вторым ударом.

Вместо этого я медленно поднял правую кисть и показал один из тех жестов, которые видел у них до драки.

Ближайший самец задержался на месте, а сзади кто-то ответил почти такой же формой, только короче. Я повторил знак, затем добавил второй, не пытаясь строить фразу, которой они всё равно не поняли бы.

Молодая самка возле туши сделала знакомое движение в ответ и сразу вернулась к мясу.

Этот обмен жестами не означал принятия: меня по-прежнему считали чужаком и в любой момент могли снова прогнать. Просто ближайший самец перестал подходить, а палка в его руке опустилась чуть ниже.

Для первого дня достаточно было уже того, что удар палкой не последовал.

7

На следующее утро группа ушла, и я пошёл следом настолько далеко, насколько позволяла голова. Никто меня не ждал: если расстояние сокращалось слишком быстро, кто-нибудь оборачивался и угрожал; если я отставал, никто не возвращался. Приходилось держать их на границе видимости, пользуясь теми же тропами и кормовыми местами, но не претендуя на место внутри.

Первые дни я ел хуже всех. Пока чужаки кормились на хорошем дереве, мне оставались крайние ветви или то, что падало вниз; возле найденной туши я подходил только после того, как взрослые отходили. Один крупный самец с надорванным краем уха особенно старательно напоминал о моём положении: стоило приблизиться к группе во время отдыха, как он поднимался и шёл ко мне до тех пор, пока я снова не увеличивал расстояние.

Я назвал его Рваным и не пытался спорить с системой, которая пока хотя бы позволяла оставаться рядом.

Помогали не столько наши общие жесты, сколько несколько миллионов лет жизни среди приматов. Я не смотрел прямо на напряжённого взрослого дольше необходимого, не лез между матерью и детёнышем, не пытался отбирать еду у того, кто был готов защищать её, и заранее уступал место там, где спор не окупал возможного укуса. Слова здесь ничего бы не добавили.

Жесты давали небольшое преимущество в ситуациях, где обычной сигнализации не хватало. Однажды молодой остановился возле меня на узкой тропе и начал нервно переминаться, не решаясь пройти мимо. Я показал знакомое движение «иди» и сам отступил к краю. Он несколько секунд смотрел, затем проскочил вперёд. Через неделю тот же молодой уже использовал похожий знак, когда хотел, чтобы я убрался от найденного им плода.

По крайней мере, жест оказался достаточно полезным, чтобы его применяли уже против меня.

Через несколько месяцев я впервые проснулся внутри общего ночного скопления, а не на отдельном дереве в стороне. Специально меня туда никто не приглашал: вечером начался сильный дождь, подходящих защищённых мест оказалось мало, я устроился на краю широкой развилки, и несколько молодых постепенно легли рядом. Рваный увидел меня, недовольно фыркнул, но выгонять под ливень не стал.

Утром ничего торжественного не произошло. Меня снова оттолкнули от хорошей пищи, молодая самка попыталась вытащить нож из ножен, а подросток украл кусок сухого волокна. Зато никто не отреагировал на то, что ночь я провёл рядом со всеми: моё присутствие понемногу переставало само по себе требовать угрозы или проверки.

Запах и внешность никуда не исчезли. Встречая меня после короткой разлуки, некоторые взрослые первые мгновения всё ещё напрягались сильнее, чем при появлении знакомого сородича. Молодые, выросшие уже при мне, реагировали спокойнее. Через несколько лет я стал частью маршрутов, кормёжек, тревог и ссор, хотя Рваный иногда по старой памяти напоминал, что граница окончательно не стёрлась.

Такого положения мне было достаточно, потому что полностью своим я не был во множестве жизней, где родился внутри группы; требовать идеальной социальной интеграции после удара палкой по голове было бы неблагодарно.

8

Первое деревянное копьё для новой группы я сделал не потому, что решил начать обучение, а потому, что молодой взрослый самец регулярно таскал одну и ту же длинную палку и умудрился расщепить её конец. Он продолжал пользоваться повреждённым древком, пока трещина не пошла выше, после чего несколько раз пытался отломить испорченную часть зубами.

Я забрал палку, подрезал конец ножом и позже осторожно обжёг его над маленьким огнём. Самец наблюдал за каждым движением с таким напряжением, что дважды пытался выхватить древко раньше времени. На левой стороне морды у него тянулся старый светлый рубец, поэтому в моей внутренней системе имён он быстро стал Рубцом.

Когда копьё вернулось к владельцу, Рубец несколько раз ударил им по земле и ушёл кормиться, не бросив возле огня. То, что он не бросил улучшенную палку возле первого же кормового места, уже выглядело многообещающе.

Следующие недели показали пределы обещания. При первой встрече с чужой группой он размахивал копьём как дубиной, однажды хватился слишком близко к острию и поцарапал ладонь, а при попытке ткнуть молодой куст поставил кисти так широко, что древко почти вывернуло из рук. Я несколько раз показывал более экономное движение: держать конец перед собой, направлять острие и толкать вперёд без большого замаха.

Рубец смотрел внимательно, повторял один или два раза, затем снова возвращался к привычному удару сверху. Торопить его не имело смысла: за предыдущие эпохи я видел родственников, которым требовались годы, чтобы отказаться от движения, уже дающего приемлемый результат.