Особенно интересна сама фауна Лукейно. Помимо Orrorin, там найден крупный верхний моляр второго гоминоида. Он заметно превосходит моляры Orrorin по размеру, попадает в диапазон современных горилл и по нескольким особенностям коронки и дентино-эмалевой границы ближе всего к Gorilla, хотя полностью с современными гориллами не совпадает. Авторы описания заключили, что в Лукейно присутствовал второй гоминоид, связи которого скорее указывают в сторону горилльей линии. По одному зубному материалу невозможно надёжно восстановить его размер тела, внешний облик, локомоцию или социальную систему.

Тяжёлые повреждения конечностей

Открытый перелом принципиально опаснее закрытого из-за повреждения мягких тканей и сообщения раны с окружающей средой. Риск осложнений резко возрастает при загрязнении, нарушении кровоснабжения и значительной травме мышц и кожи; инфекция способна привести к несращению, хроническому поражению тканей, ампутации и в тяжёлых случаях смерти.

Жёсткая наружная фиксация уменьшает движение отломков, однако сама по себе не устраняет повреждение сосудов и загрязнение. Если кровоснабжение дистальной части конечности серьёзно нарушено, ткани могут утратить жизнеспособность; повторное травмирование и инфекция дополнительно ухудшают ситуацию. Даже современная медицина рассматривает тяжёлую сосудистую травму и длительную ишемию как важнейшие факторы при решении вопроса о сохранении конечности.

Для шестимиллионного гоминина никаких свидетельств наложения шин, разумеется, нет. Деревянные палки, жилы, шкура и растительные волокна почти не имеют шансов сохраниться в таком контексте на миллионы лет, поэтому отсутствие археологических находок само по себе ничего не говорит о физической возможности подобной конструкции.

Скорпионы

Скорпионы значительно древнее позднего миоцена и к эпохе Orrorin уже давно существовали как разнообразная группа наземных членистоногих. Однако ископаемый материал Лукейно не позволяет назвать конкретный вид, способный ужалить местного гоминина, поэтому любая точная таксономическая идентификация была бы выдумкой.

У большинства современных ужалений последствия ограничиваются местной болью, но тяжесть зависит от вида, количества введённого яда, массы животного и индивидуальной реакции. При выраженном системном отравлении скорпионий яд способен вызывать сильную вегетативную реакцию, сердечную дисфункцию, нарушения сознания, отёк лёгких и дыхательную недостаточность. Именно сердечно-сосудистые и дыхательные осложнения относятся к основным причинам смерти при тяжёлом скорпионьем отравлении.

Глава 13. «Течение»

Вид: Ardipithecus kadabba

Время: около 5,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, Средний Аваш, Афар, территория современной Эфиопии

1

Копьё застряло в развилке третий раз за утро, и на этот раз я уже не сумел сделать вид, будто виновата случайность. Длинное древко прошло между двумя ветвями, каменный наконечник благополучно оказался с другой стороны, а утолщение возле крепления упёрлось в сучок именно в тот момент, когда левая стопа искала следующую опору. Пришлось вернуться на полшага, прижать копьё к стволу и медленно вытаскивать его назад. Подо мной, где ещё несколько сезонов назад проходила сухая тропа, стояла коричневая вода, и спускаться ради удобства я не собирался.

Нынешнему телу земля вполне подходила: на ровном участке я мог долго идти на двух ногах, не превращая каждый шаг в отдельное упражнение, хотя человеческая память по-прежнему замечала отличия и не давала забыть, что это не моя прежняя походка. Деревья тоже не были вынужденным убежищем, потому что по толстым ветвям родня двигалась уверенно, легко переходила на наклонные стволы и без особых раздумий выбирала верхний путь там, где он оказывался короче. За последние годы менялось не тело, а местность: низины всё чаще оставались мокрыми после дождей, небольшие протоки не успевали высохнуть до следующего сезона, и обычный наземный маршрут понемногу превращался в цепочку обходов.

Отщеп в коровых ножнах почти не мешал: он висел высоко на груди, а плоская сумка из мягкой шкуры была притянута к боку двумя ремешками и лишь иногда задевала кору. С копьём было сложнее: пока мы много ходили по земле, длинная палка оправдывала неудобства — ею можно было удержать хищника на расстоянии, добить мелкую добычу, пошевелить то, куда не хотелось совать руку, или просто чувствовать себя несколько увереннее там, где до ближайшего ствола оставалось слишком много шагов. Среди плотных ветвей она всё чаще требовала больше внимания, чем окружающий мир, и польза постепенно переставала окупать хлопоты.

С противоположной стороны затопленной низины донёсся протяжный контактный крик. Я узнал взрослую самку ещё до ответа ближайших родственников: голос у неё с возрастом стал ниже, но длинное окончание сохранилось. Один из самцов рядом со мной отозвался, через несколько мгновений к нему присоединилась молодая самка, и на той стороне снова раздалось несколько знакомых голосов. Мы не видели друг друга за листвой, однако обе партии знали, кто находится поблизости и примерно в каком направлении искать остальных, когда кормёжка закончится.

До плодоносящего дерева моя партия добралась раньше остальных, и привычный выбор пищи сразу стал заметен без всяких наблюдений за зубами. Надрез, молодой самец с треугольной выемкой на правом ухе, успел по дороге расковырять трухлявый ствол и вытащить оттуда жирную личинку, но, заметив спелые плоды, бросил недоеденную добычу на ветку. Белогубая, получившая имя за светлую шерсть вокруг рта, уже сидела выше и набивала щёки мягкой мякотью. Даже Чернолобый, обычно исследовавший любую найденную мелочь прежде, чем решить, стоит ли её есть, не задержался возле птичьего яйца, расколотого кем-то на соседнем дереве: при хорошем урожае плодов и личинки, и яйца быстро теряли привлекательность.

Надрез первым заметил лягушку, сидевшую на влажной коре у основания толстой ветви и выделявшуюся на ней настолько хорошо, что непонятно было, как я сам прошёл мимо: тёмное тело пересекала яркая желтоватая полоса, а на боках блестели светлые пятна. Молодой схватил её быстрее, чем я успел оценить расстояние, прижал пальцами и уже потянул ко рту.

Я ударил его по кисти так резко, что лягушка вылетела из пальцев и упала на нижнюю ветку. Надрез вскрикнул, повернулся ко мне с оскаленной пастью и на мгновение явно забыл, что я старше и тяжелее. Я повторил знакомое запрещающее движение, которым в нашей группе останавливали нежелательное действие, но молодой смотрел не на меня, а вниз, где лягушка снова пыталась удержаться на мокрой коре.

В памяти всплыло не название и даже не место, а маленькое тело из другой жизни, прижатое к животу матери, слюна на губах и судороги, которые становились всё слабее, пока не исчезли совсем. Точного вида я не знал и тогда; запомнились только похожая окраска, влажная кожа и то, что мой сын успел прожевать добычу прежде, чем я заметил. За прошедшие жизни лицо того детёныша почти стёрлось, зато сочетание цветов осталось настолько отчётливым, что рука сработала раньше мысли.

Когда Надрез снова потянулся вниз, я перехватил его предплечье и оттолкнул от края, после чего он наконец переключился с лягушки на меня. Несколько секунд мы угрожающе смотрели друг на друга, пока Белогубая не сунулась между нами за плодом и не получила локтем от обоих. Лягушка тем временем добралась до ствола и исчезла в мокрой растительности.

Остановить одну руку я мог, но объяснить, почему яркое маленькое животное, похожее на сотни вполне съедобных, нельзя класть в рот, было значительно труднее. Надрез ещё долго косился туда, куда исчезла добыча, и, судя по его поведению, сделал из случившегося самый очевидный вывод: старший родственник неожиданно решил отнять хорошую еду и даже не стал её есть.

2

Вода, возле которой я начал учить молодых плавать, появилась не в тот год. Низина существовала с моего детства и после сильных дождей регулярно превращалась в широкую мелкую заводь, отделённую от основного русла полосой высокой земли. Большую часть сезона там можно было спокойно бродить по дну, а у дальнего края глубина увеличивалась достаточно постепенно, чтобы не оказаться без опоры раньше, чем заметишь.