Я тогда впервые подумал, что обучение цивилизации будет долгим. Сначала, впрочем, следовало научиться хотя бы нормально пользоваться собственным телом.

В человеческом младенчестве я когда-то наверняка проходил тот же этап, но ничего о нем не помнил. Теперь пришлось осваивать управление сознательно. Руки слушались не так, как я ожидал, стопы неожиданно хорошо хватали ветви, а спина сгибалась значительно свободнее человеческой. Особенно долго я привыкал к тому, что почти любое перемещение происходило над землей.

Мать обращалась с высотой безобразно легкомысленно. Первый настоящий приступ паники я испытал, когда она вышла на ветку, находившуюся на высоте, которую мой внутренний горожанин оценил примерно как четвертый этаж. Ветка постепенно истончалась, под нами виднелись корни и кусты, а Мать продолжала двигаться, ничуть не замедлившись.

Я вцепился в шерсть на ее животе, но она сделала еще шаг. Пальцы сжались сильнее. Мать остановилась, и я уже решил, что здравый смысл наконец победил, однако она всего лишь заметила плод. Перенеся вес на три конечности, четвертой потянулась к еде.

У меня пересохло во рту. Я прижался к ее животу так крепко, что она недовольно повернула голову и попыталась посмотреть, что со мной происходит.

С точки зрения нового организма все было в порядке. Вестибулярный аппарат не бил тревогу, руки сами находили хорошую опору, а пальцы ног цеплялись за шерсть. Однако память взрослого человека прекрасно знала, что происходит с телом после падения с пятнадцати метров. Мать сорвала плод, сунула в рот и спокойно отправилась дальше.

После нескольких подобных переходов я начал подозревать, что либо привыкну, либо сойду с ума. Привык, хотя и не сразу.

3.

К тому времени, когда я начал самостоятельно отходить от Матери, лес уже не казался бесконечной ловушкой из ветвей и пропастей. Я научился понимать, какая опора выдержит мой вес, как ставить стопу, где лучше прижиматься всем телом к стволу, а где можно пройти сверху по ветке. Все это тело осваивало удивительно быстро, словно внутри него уже имелась готовая инструкция, а мне требовалось только перестать мешать.

Именно излишняя уверенность однажды едва меня не угробила. Я наблюдал, как один молодой самец перебирается между соседними ветвями, и вспомнил гиббонов. Современные человекообразные в моей памяти легко перелетали с дерева на дерево, раскачиваясь на длинных руках, и я решил, что вряд ли сильно хуже.

Ухватился за ветвь обеими руками, осторожно перенес вес и повис. Плечи выдержали. Я пару раз качнулся, выбирая момент, затем оттолкнулся ногами и отпустил опору.

Почти сразу понял, что следующая ветка находится совсем не там, где я рассчитывал. Пальцы лишь царапнули кору, тело провалилось, живот неприятно поднялся к горлу, перед глазами мелькнули листья, и я со всего размаху приложился спиной о нижнюю ветку. Удар вышиб воздух, но одновременно спас жизнь: нога каким-то чудом зацепилась за развилку, и я повис вниз головой.

Несколько секунд не мог даже закричать. Потом воздух вернулся вместе с болью, и лес огласил такой визг, что Мать примчалась раньше, чем я сообразил, как выбраться.

Она буквально выдернула меня наверх, прижала к себе, потом начала быстро ощупывать и вылизывать. Я попытался поставить ногу на ветку, но один палец прострелило так, что конечность сама отдернулась.

Несколько следующих дней я передвигался с трудом и имел достаточно времени, чтобы обдумать результаты эксперимента. Самое интересное заключалось в том, что рука сама по себе поднималась довольно высоко: я мог тянуться за ветками над головой, цепляться за них при лазании и ненадолго переносить на передние конечности значительную часть веса. Но стоило попытаться превратить все это в привычное по фильмам раскачивание, как обнаруживалась разница между «может поднять руку» и «приспособлен висеть на ней и размахивать ею как гиббон». Плечи работали иначе, туловище оставалось более длинным и гибким, грудь не позволяла так удобно расположить плечевой пояс, да и все тело гораздо охотнее двигалось поверх ветвей, чем под ними. Выходило, что природа уже избавила меня от хвоста и дала довольно подвижные руки, но до конструкции современного человекообразного примата явно еще не добралась.

Это наблюдение немного сузило круг подозреваемых. Я действительно не был ни шимпанзе, ни гориллой, ни гиббоном, а слово «проконсул», до этого лишь смутно шевелившееся где-то среди школьных знаний, стало всплывать все настойчивее.

Я знал его, кажется, из школьного учебника или документального фильма: очень древняя человекообразная обезьяна, Африка, миллионы лет назад. Сколько именно миллионов — пятнадцать, двадцать или вообще что-нибудь совсем другое — память сообщать отказывалась. Она услужливо сохраняла общую картинку эволюции и совершенно не интересовалась тем, какие сведения внезапно стали для меня жизненно важными.

Достоверно установить вид все равно не получилось бы. Даже профессиональный палеонтолог, окажись он на моем месте, наверняка потребовал бы хотя бы череп, зубы, линейку и возможность посмотреть на себя со стороны. У меня имелась только лужа.

В спокойной воде отражалась покрытая темной шерстью морда с выступающими вперед челюстями. Я долго смотрел на нее, она совершенно естественно смотрела в ответ, и единственное определение, которое пришло в голову, было мало связано с наукой: красавец.

Вода дрогнула, лицо расплылось. Впрочем, точное название пока мало что меняло. Главное я начал понимать довольно рано: каким бы животным ни являлось мое тело, в двадцать первом веке таких в лесах не водилось.

4.

Надежда обнаружить человека держалась удивительно долго. Сначала я ждал звука самолета, потом автомобиля, потом хотя бы далекого выстрела. Любой прямой просвет между деревьями заставлял напрягаться — а вдруг дорога? Когда мы выходили к воде, я осматривал берега в поисках следов, мусора, пластика, чего угодно. Однажды заметил блеск и чуть не сорвался вниз, решив, что нашел стекло.

Камень оказался довольно красивым. Я долго держал его в руке, ощущая себя идиотом. Прошло еще какое-то время, но ни дорог, ни пластика, ни металла, ни дыма от человеческого костра или следа рубки дерева я так и не увидел. Даже животные вокруг часто выглядели знакомыми только в общих чертах: млекопитающее, птица или змея — пожалуйста, а конкретный вид определить не получалось.

Окончательно меня убедил пепел. Утром стояла обычная жара, мы кормились на деревьях, потом воздух постепенно стал мутнее, а с неба посыпалась тонкая серая пыль. Сначала редко, затем гуще. Она оседала на листьях, шерсти, ветвях и воде, отчего группа заметно заволновалась. Некоторые самки прижимали детенышей плотнее, старшие особи постепенно повели всех прочь, а Дебил пытался избавиться от серого налета, резко дергая плечами и мотая головой; один особенно энергичный рывок едва не отправил его вниз, после чего он вцепился в ветку и долго сидел, недовольно косясь на дерево.

Где-то далеко несколько раз прокатился низкий грохот, от которого птицы срывались с ветвей целыми стаями. За лесом поднималось темное облако. До этого момента я еще держался за мысль о какой-нибудь безумной, но современной версии происходящего. Теперь совокупность всего остального уже не оставляла ей приличных шансов.

Неизвестная древняя обезьяна, непривычные животные, полное отсутствие любых следов человека и активный вулканический ландшафт могли существовать вместе и в современности, но шанс становился настолько мал, что цепляться за него было смешно. Если слово «проконсул» вспоминалось правильно, я находился не просто в прошлом, а в такой его глубине, где до появления человека оставалось больше времени, чем человеческий разум вообще привык воспринимать всерьез.

Я сидел на ветке, смахивал серый порошок с предплечья и впервые сформулировал вывод без всяких оговорок: я в прошлом. Рядом Дебил пытался стряхнуть пепел с головы, для чего яростно трясся всем телом, потерял равновесие, едва не упал и обиженно заверещал на дерево, словно виновато было именно оно.