Современная приматология показывает, что сложное обращение с предметами не является исключительно человеческой способностью. Дикие бородатые капуцины систематически используют камни как молотки и твердые поверхности как наковальни, подбирая инструменты в зависимости от задачи и физических свойств объекта. Во время ударов камня о камень эти обезьяны способны непреднамеренно получать острые отщепы и ядрища с рядом признаков, напоминающих продукты раннего каменного раскалывания. Это не свидетельство подобного поведения у Proconsul, а современный сравнительный пример того, что сама моторная возможность ударной каменной перкуссии и образования режущего края не требует человеческой кисти или мозга рода Homo.

У современных шимпанзе и капуцинов технологическое поведение сильно зависит от экологической выгоды. Один и тот же вид может использовать инструменты в одной популяции и почти не применять их в другой; вероятность появления и закрепления приема связана с доступностью подходящего сырья, характером пищи и тем, насколько инструмент эффективнее непосредственного использования зубов и рук. У молодых приматов обучение нередко происходит рядом с уже существующими рабочими местами, инструментами и остатками предыдущей деятельности взрослых. Такие долговечные следы поведения сами становятся источником информации и могут поддерживать местную традицию без какого-либо целенаправленного «обучения» в человеческом смысле.

Возможность бросить ветку или камень также не является человеческой уникальностью, однако человеческое высокоскоростное метание представляет собой гораздо более специализированную двигательную систему. Оно зависит не только от кисти, но и от согласованной работы плечевого пояса и туловища. Поэтому простое выбрасывание предмета передней конечностью и полноценный человеческий бросок — биомеханически разные явления. Для проконсулоидного тела с преимущественно древесной четвероногой локомоцией нет оснований предполагать человеческую метательную специализацию.

Отдельный вопрос — ночлег. Прямых ископаемых доказательств строительства P. africanus древесных гнезд или платформ не существует: ветви и листья практически не оставляют поведенческого следа, который можно было бы надежно связать с определенным видом спустя 20 млн лет. Современные человекообразные строят разнообразные спальные конструкции, используя сгибание, переплетение и укладку ветвей, но неизвестно, когда именно в эволюции гоминоидов возникло подобное поведение. Поэтому наличие или отсутствие платформ у Proconsul остается открытым вопросом, а не установленной характеристикой вида.

С огнем хронологическая дистанция еще больше. В Кору существовали естественные источники нарушений среды — вулканизм, засушливые периоды внутри влажного сезонного климата и, потенциально, природные возгорания. Но никаких свидетельств взаимодействия Proconsul с огнем нет. Археологические свидетельства гоминин, связанные с использованием природного или контролируемого огня, появляются на много миллионов лет позже, а древнейшее известное на сегодняшний день убедительное свидетельство самостоятельного преднамеренного разжигания датируется примерно 400 тысячами лет назад. Оно связано с пиритом и очагами из Барнхэма в Англии.

Основные научные опоры: систематическая ревизия Proconsul и Ekembo (2015); комплексное палеоэкологическое исследование Koru 16; работы по локомоторной анатомии раннемиоценовых проконсулоидов и запястьям катаррин Тиндерета; сравнительные исследования каменной перкуссии у диких капуцинов и локальных инструментальных традиций современных приматов; современные археологические работы по раннему преднамеренному разжиганию огня.

Глава 2. Крики

Вид: Afropithecus turkanensis

Время: около 17,7 миллионов лет назад, ранний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной северной Кении, район Калодирр, формация Лотидок

1.

Нет, это не следующая жизнь. Между той, первой, когда я внезапно осознал себя в теле доисторической обезьянки и этой, лежит прорва других.

Я сначала считал, но потом сбился и бросил. Ну никак не меньше нескольких десятков тысяч. А может и сотни тысяч жизней. Правда, большинство из них совсем коротенькие. Раньше я только слышал термин «детская смертность», а теперь полностью почувствовал его на своей шкуре… Шкурах.

От чего я только не умирал или не погибал!

Меня роняли с ветвей, я падал сам, меня сбрасывали нарочно или тупо забывали куда положили. Меня кусали змеи, насекомые и больные на всю голову грызуны. Я умирал от болезней, голода, холода, жары, дождя, засухи и разгильдяйства доисторических яжематей.

Но иногда я выживал. И с упорством достойным лучшего применения продолжал свое, по большей части никому не нужное, прогрессорство.

Когда меня в очередной раз начали выдавливать на свет, я не сразу проснулся окончательно, зато почти сразу понял, что происходит. Давление шло волнами, тело стискивало со всех сторон, грудь требовала воздуха, которого пока не полагалось, а голова была повернута под таким углом, что в прежней жизни я наверняка потребовал бы врача, обезболивание и объяснений, почему персонал допускает подобное безобразие. Здесь требовать было не с кого, поэтому оставалось не мешать организму выполнять работу, с которой он, в отличие от меня, был знаком от рождения.

В самую первую памятную жизнь я решил, что меня убивают. Потом оказалось, что рождение и смерть в моем случае каким-то образом перестали быть противоположными событиями и превратились в две обязательные части одного процесса. Я умирал, некоторое время не существовало ничего, что я мог бы запомнить, а затем снова появлялись теснота, давление, первый мучительный вдох и чужая шерстяная морда, рассматривающая меня с тем выражением, которое я давно научился узнавать даже у совершенно разных видов.

Очередная схватка протащила тело вперед, голову наконец выпустило наружу, затем последовали плечи, и через несколько секунд холодный воздух ударил по мокрой коже. Я вдохнул слишком резко, закашлялся и услышал над собой тревожное урчание матери. Попытался мысленно успокоить ее чем-нибудь вроде «живой я, не суетись», открыл рот и получил тонкий хриплый писк, после чего мать немедленно перевернула меня, облизала морду и тем самым временно прекратила мои эксперименты с речью.

Сопротивляться я не стал. За прошедшее время мне доводилось быть младенцем достаточно часто, чтобы окончательно признать: взрослое человеческое достоинство плохо сочетается с телом, которое не умеет самостоятельно передвигаться, зависит от материнского молока и в ближайшие месяцы не будет распоряжаться даже направлением собственного движения. Когда меня прижали к животу, я нашел сосок, поел и только после этого занялся вопросом, который в прежние времена показался бы безумным: кем именно я теперь являюсь.

Определить это сразу, разумеется, не удалось. Я мог помнить устройство ядерного реактора лучше собственного имени, понимать принципы работы двигателя внутреннего сгорания и при этом не знать, какой именно древней обезьяной стал в очередной раз. Иногда выручали школьные названия, иногда знакомая местность, иногда особенности тела, но чаще первые месяцы проходили под рабочей классификацией вроде «большая волосатая тварь без хвоста, опять где-то в Африке».

Впрочем, торопиться я давно перестал. Бывали жизни, в которых я не доживал до возраста, когда вообще мог нормально отойти от матери; бывало, что погибал молодым, а несколько раз снова успевал состариться. От одних воплощений оставались десятилетия памяти, от других — только жар, запах шерсти и мелькание листьев над головой. Когда-то я пытался считать их, затем бросил, потому что число ничего не объясняло. Мир продолжал меняться независимо от того, вел я учет или нет.

2.

Первое действительно приятное открытие новой жизни я сделал еще до того, как начал самостоятельно лазать.

Мать принесла меня к месту ночевки, забралась в широкую развилку дерева и улеглась на конструкции из согнутых ветвей. Сначала я не обратил внимания: за множество жизней подобные площадки успели стать настолько привычной частью мира, что я воспринимал их почти как естественные наросты на деревьях. Потом одна из ветвей прогнулась под нашим весом, соседняя удержала ее, и я вдруг присмотрелся.