У некоторых крупных африканских орлов кладка состоит из одного-двух яиц. У венценосного орла при вылуплении двух птенцов младший обычно погибает вскоре после появления на свет из-за конкуренции или прямой агрессии старшего; сходный обязательный сиблицид известен у орлов Верро. Поэтому два одновременно живых птенца возможны в короткий период после вылупления второго, хотя до вылета из гнезда обычно доживает только один.

Крокодиловые существовали в плиоценовой Африке и занимали речные и озёрные местообитания. Для конкретного слоя Taung Child находка крокодила, позволяющая уверенно определить местный вид, в используемых публикациях не указана. При этом геология Гаапского уступа подтверждает существование постоянных водотоков и эпизодов сильного стока, необходимых для самой ситуации опасной переправы.

Глава 25. «Кость»

Вид: Australopithecus garhi

Время: около 2,5 млн лет назад

Место: Бури, Средний Аваш, Эфиопия

1

К тому времени я был уже старым самцом. У меня были взрослые дети и внуки, которых я различал скорее по матерям и привычкам, чем по возрасту. В общей группе держалось около тринадцати семей. Все давно привыкли, что возле меня почти всегда лежали несколько хороших каменных отщепов, длинное копьё с каменным наконечником, каменный нож в ножнах на шее и небольшая сшитая мною сумка с мелочами, которые остальные обычно не носили постоянно. Я не пытался сделать из каждого родственника мастера на все руки. За столько жизней я хорошо усвоил, что привычка закрепляется только тогда, когда она действительно нужна тем, кто остаётся после меня. Поэтому я показывал полезное, повторял, когда требовалось, а дальше смотрел, что они сохранят сами.

С камнем дела шли лучше всего. Несколько взрослых умели получать острый край намеренно, а один самец работал настолько аккуратно, что я давно называл его Камнем; лучше него в этой группе работал только я. Он не был сильнее остальных и в драках обычно уступал дорогу, зато перед хорошей галькой мог просидеть дольше, чем возле самки. Камень сначала долго вертел заготовку, пробовал край большим пальцем, выбирал место удара и только потом бил. Плохих отщепов у него почти не оставалось. Если удар получался не таким, как он хотел, он сердился не на камень, а на себя: резко втягивал воздух, отбрасывал неудачный кусок и тут же подбирал другой. Несколько раз я замечал, как молодые самцы садятся рядом и копируют его хват. Сам Камень на них почти не смотрел.

Шкуры группа тоже ценила, хотя шить никто, кроме меня, так и не научился. После крупной добычи шкуру снимали аккуратно, стараясь не оставлять на ней лишних порезов, затем раскладывали внутренней стороной вверх и скребками снимали жир, плёнки и остатки мяса. Высушенную шкуру потом использовали как мешок: клали в середину мясо, камни или плоды, собирали края и стягивали полосой кожи или сухожилием. Для моих родственников этого хватало. Я делал себе вещи удобнее, но не видел смысла заставлять остальных часами повторять работу, которую они всё равно бросали, как только появлялась возможность обойтись простым свёртком.

Из тех, кто чаще держался рядом со мной, Тихую я знал дольше всех. Она была уже взрослой самкой, когда родила сына, который теперь не отходил от воды каждый раз, когда видел, как я плаваю. Я несколько раз переплывал короткие рукава реки вместо того, чтобы обходить их по берегу, и мальчишка после этого пытался копировать движения руками на суше. Тихая неизменно хватала его за ногу и оттаскивала подальше от кромки. Он возмущался, бил ладонями по земле, а через час снова оказывался там же. Рядом с ними часто держались Хват, крупный молодой самец с длинными пальцами, Прыгун, худой подросток, который предпочитал любой обход прямому пути через кусты, и Седая, старая самка с привычкой отнимать у детей всё, что казалось ей съедобным. Короткий получил кличку из-за повреждённого мизинца на правой руке; палец давно сросся криво и не разгибался полностью, но на работу это почти не влияло.

В ту ночь я проснулся не от шума, а потому, что затекло плечо. Перевернулся на другой бок, машинально проверил лежащее рядом копьё и посмотрел в сторону тёмного массива, который несколько дней был виден на горизонте. Я собирался когда-нибудь проверить там навесы и гроты. Счастье могла оставить пирамидку где угодно, но сухие места под камнем подходили для этого лучше открытого берега. До сих пор причин тащиться туда специально не было. Теперь на склоне горела точка света, слишком устойчивая для молнии и слишком долго остававшаяся на одном месте, чтобы я списал её на случайный отблеск.

Я смотрел до тех пор, пока огонь не стал слабее. Потом поднял руку и несколько раз повторил знакомые жесты: «ты», «я», «искать», «далеко». Эти движения я делал почти каждый день, даже когда рядом не было никого, способного понять больше двух-трёх простых знаков. Я сохранял язык, который мы со Счастьем собирали много жизней назад, только ежедневным повторением. Иногда приходилось вспоминать редкие сочетания дольше обычного, особенно обозначения времени и причин, но личный знак Счастья я складывал руками без усилия. На рассвете я уже знал, что пойду к горе.

Со мной собрались четыре семьи, всего восемнадцать взрослых, подростков и детей. Остальные остались на привычной территории. Никого уговаривать не пришлось: по дороге были новые кормовые места, а старшие привыкли, что после моих дальних маршрутов мы обычно находили воду или еду. Только Седая долго рылась в высохших шкурах, выбрала самый большой мешок и запихнула туда столько корней, что сама потом не смогла поднять свёрток. Камень молча вытащил половину, получил удар по плечу и всё равно унёс лишнее в своём мешке. К полудню мы уже двигались в сторону Бури.

2

Через несколько дней запасы заметно уменьшились. У воды попадались следы крупных копытных, но стада проходили далеко и не задерживались возле нас. Я выбрал узкий участок между неглубокой промоиной и плотными зарослями, где звери регулярно сходили к воде одной и той же тропой. Следы шли поверх друг друга, часть помёта ещё не успела высохнуть, а на кустах с одной стороны листья были обломаны примерно на одинаковой высоте. Короткий предложил место в двадцати шагах ниже, где земля казалась мягче. Я показал ему на расходящиеся следы: там животные уже могли выбирать направление, а здесь тропа сжималась между кустами и краем промоины. Он посмотрел сначала на землю, потом на меня и без спора принялся копать там, где я указал.

Яму делали все, кто мог работать. Дети выносили рыхлый грунт руками, взрослые подрезали плотные края палками и камнем, Камень быстро изготовил ещё два острых отщепа, когда прежние затупились. К вечеру яму закрыли тонкими ветками, сверху набросали сухую траву и немного земли. Ничего нового в этой работе для группы не было. На следующий день ловушка оставалась пустой, зато через ночь нас разбудил тяжёлый шум и короткие хриплые крики. Молодой крупный полорогий свалился внутрь боком и сломал заднюю ногу. Он ещё пытался подняться, упираясь передними копытами в стенку, но каждый рывок только осыпал землю ему под грудь. Взрослые добили животное длинными копьями, после чего работа сразу стала спокойной и привычной.

Шкуру надрезали вдоль живота и ног, затем несколько человек постепенно отделяли её от туши, удерживая края натянутыми. Тихая работала коротким острым отщепом, Камень разделял сустав, а Короткий подсовывал под шкуру пальцы и тянул, когда ткань отходила без ножа. Снятый пласт растянули на ровном месте. Прыгун сел рядом со скребком и начал счищать жир с внутренней стороны слишком короткими движениями, оставляя полосы ткани. Седая оттолкнула его локтем, забрала скребок и за несколько минут очистила участок вдвое больше. Потом резко сунула инструмент обратно Прыгуну и ещё некоторое время следила за его руками. Он повторил её движения уже медленнее и больше не спорил.