Мясо резали на крупные полосы, сухожилия отделяли там, где они выходили чисто, длинные кости откладывали в сторону. Камень расколол первую бедренную кость двумя точными ударами. Трещина прошла вдоль стенки, и он сразу раздвинул обломки, не раздробив костный мозг вместе с костью. Самый жирный кусок мозга он протянул мне. Так делали давно: хорошие части крупной добычи сначала оказывались у старших, если те находились рядом. Я откусил немного и передал остаток сыну Тихой. Мальчишка схватил еду обеими руками, быстро вылизал жир с пальцев и через минуту уже вертелся возле воды, пока мать очищала шкуру.
Я заметил его слишком поздно. Он стоял по пояс в спокойной заводи и смотрел на меня, явно довольный тем, что Тихая занята. Когда я окликнул его коротким предупреждающим звуком, он сделал ещё шаг, потерял дно и сразу ушёл под воду. Голова появилась на поверхности, руки начали беспорядочно бить по воде. Тихая бросила шкуру, но до него было уже несколько метров глубины. Я успел сбросить с плеча сумку, снять с шеи ножны с ножом и оставить всё рядом с копьём, после чего вошёл в воду и поплыл.
Он вцепился в меня так сильно, что первые секунды мешал двигаться. Я разжал его руки, развернул спиной к себе и подтолкнул к берегу. Тихая уже зашла в воду почти по грудь, Хват держал её сзади за предплечье. Последний метр я толкнул мальчишку вперёд, и мать перехватила его под мышки. Он кашлял, захлёбывался и пытался снова цепляться за всё вокруг. Тихая прижала сына к животу, ударила его ладонью по спине и тут же снова обхватила обеими руками. Я развернулся к берегу, собираясь сделать два-три гребка до мелкого места, когда что-то тяжёлое ударило снизу по правой ноге.
Челюсти сомкнулись ниже голени, и боль пришла сразу, ещё до того, как крокодил дёрнул меня назад. Я успел вдохнуть и ушёл под воду вместе с ним. В руке копья не было: я оставил его на берегу, когда бросился за ребёнком. Зато Хват, увидев движение у моей ноги, шагнул глубже и сунул древко в мою сторону. Я схватил конец одной рукой. Крокодил развернул тело, вода закрыла лицо, ногу повело так, что колено чуть не вывернулось. Второй рукой я перехватил копьё ближе к середине и ударил туда, где должна была быть голова.
Первый укол скользнул по твёрдой поверхности. Крокодил снова дёрнулся, и я на секунду увидел над водой глаз и край пасти. Следующий удар пришёлся в глазницу. Древко резко остановилось, затем ушло глубже. Пасть разжалась, я оттолкнулся здоровой ногой, а Хват и ещё один самец схватили меня за руки и потащили к берегу. Тихая, всё ещё удерживая кашляющего сына, отступала вместе с нами и кричала так, что остальные бросили мясо и сбежались к воде.
На суше я сначала увидел кровь, а потом уже ногу. Стопа держалась на нескольких разорванных полосах ткани, кости были раздроблены, часть мягких тканей отсутствовала. Оставлять это так было нельзя. Я перетянул голень выше повреждения полосой сырой кожи, затянул её палкой и дождался, пока кровь перестанет идти толчками. После этого Хват и Камень перенесли меня подальше от берега. Я промывал рану чистой водой маленькими порциями, вытаскивал песок, куски растений и то, что уже не имело смысла сохранять. Когда пришлось отрезать остатки стопы, я несколько раз останавливался только потому, что пальцы переставали слушаться от боли. Тихая сидела рядом с сыном. Мальчишка больше не смотрел на воду.
3
Первые дни я запомнил плохо из-за жара и слабости. Я просыпался от боли, проверял повязку, пил, снова засыпал и иногда не мог вспомнить, сколько времени прошло с предыдущей перевязки. Смолу из мешка я использовал только снаружи, чтобы удерживать края защитного слоя и не дать мокрой повязке разваливаться при каждом движении. Саму культю приходилось открывать, промывать и осматривать. Несколько раз запах становился хуже, и тогда я снимал всё, снова очищал рану и оставлял её подсохнуть, пока вокруг не начинали кружить насекомые. Родственники отгоняли их ветками, а Седая дважды усаживалась рядом на несколько часов и била ладонью каждого ребёнка, который пытался подойти слишком близко.
По вечерам я смотрел в сторону горы. После той ночи огонь больше не появлялся: иногда склон закрывала дымка, иногда дождь, но в ясные вечера я видел его достаточно хорошо и прежней светлой точки там не находил. На четвёртый день я попытался встать, опираясь на копьё. Хват успел подхватить меня раньше, чем я упал на культю. После этого он не отходил, когда я начинал шевелиться, и несколько раз просто садился рядом, перекрывая мне путь своим телом. Я сердился, отталкивал его руку и всё равно оставался лежать, потому что в глазах темнело ещё до второго шага.
Охота и разделка продолжались без меня. Родня ставила новые ловушки, иногда удачно, иногда нет. Один раз Короткий пришёл с пустыми руками и долго показывал мне место, где они выкопали яму. По его жестам и прилипшей к ногам земле я понял, что они поставили её возле старой тропы, которой звери почти не пользовались. На следующий день Хват отнёс меня туда на спине, а я показал свежий проход выше по склону. Там на ветках оставалась новая грязь, а следы перекрывали вчерашние отпечатки. Через два дня в новой яме сидела небольшая свинья. Короткий после этого несколько раз возвращался к обоим местам, сравнивал землю и подолгу рассматривал следы возле каждой ямы.
Камень приносил мне костный мозг почти после каждой крупной добычи. Иногда сам, иногда отправлял кого-нибудь из подростков. Я ел больше мяса и жира, чем обычно, потому что после кровопотери и долгого лежания тело требовало пищи постоянно. Никакого особого лекарства в мозге не было; просто это была очень калорийная еда, которую можно было съесть даже тогда, когда от жёсткого мяса уставала челюсть. Один раз Седая увидела, как я отдал часть мальчишке Тихой, выхватила кусок у него из рук и сунула обратно мне. Через минуту, убедившись, что я съел половину, позволила ребёнку подобрать остаток с земли.
Костыль я сделал, когда мог сидеть без головокружения. Подходящую ветвь Хват принёс слишком длинную, пришлось обрезать её камнем и выровнять выступы. Верхнюю часть я обмотал несколькими слоями мягкой шкуры и стянул тонкими полосами, чтобы дерево не врезалось в подмышку. Первые попытки ходить всё равно оставляли на боку красные полосы. Тогда я добавил ещё один слой и изменил длину опоры. Даже после этого здоровая нога и плечо уставали намного быстрее, чем раньше, а культя начинала пульсировать после десятка шагов.
Когда рана закрылась достаточно, я занялся деревянной опорой для правой ноги. Никакой сложной стопы не требовалось. Я вырезал короткую прочную деталь, сделал широкую верхнюю площадку, обложил её мягкой шкурой и закрепил на голени несколькими ремнями. Нагрузку приходилось переносить осторожно: если крепления съезжали, край упирался в ещё чувствительную ткань и через несколько шагов появлялась кровь. Я много раз делал подобные вещи в прежних жизнях, но каждую культю всё равно приходилось подгонять заново. Если ремень проходил не там, он всё равно натирал кожу, поэтому положение креплений приходилось менять до тех пор, пока я не мог идти без новых ссадин.
Прошло почти три лунных цикла. К концу третьего я мог идти с костылём и деревянной опорой достаточно долго, чтобы не задерживать группу каждые несколько минут. Глядя по вечерам на гору, я уже не рассчитывал застать Счастье у того костра. Если свет действительно принадлежал ей, три луны были слишком большим сроком. Но если там осталась пирамидка или другое место, которое она считала важным, я мог найти его и развести свой огонь. Тогда уже ей пришлось бы заметить меня, если она когда-нибудь вернётся в этот район.
Перед выходом мы добыли ещё одно животное и набили шкурные мешки мясом. Свежую очищенную шкуру тоже свернули и взяли с собой. Тихая теперь не отпускала сына от себя возле воды ни на шаг. Мальчишка перестал изображать плавание на суше и несколько раз обходил даже мелкие лужи, хотя раньше обязательно залез бы в них обеими ногами. Я не пытался его учить заново. На это ещё будет время, если страх ослабнет сам.
