4
До подножия добрались без серьёзных происшествий, но дальше я стал двигаться почти вдвое медленнее. На ровной земле костыль и деревянная опора работали терпимо. На осыпи опора проворачивалась, потому что мелкие камни уходили из-под неё раньше, чем я успевал перенести вес. При подъёме через крупные валуны приходилось сначала ставить костыль выше, затем подтягивать здоровую ногу и только после этого переставлять протез. Несколько раз я снимал его совсем и передавал Хвату вместе с копьём, а сам лез на руках и левой ноге. Прыгун проходил такие места за несколько секунд, потом возвращался сверху и, не дожидаясь просьбы, протягивал мне руку.
Воды оказалось меньше, чем я рассчитывал. Внизу ещё попадались ручьи, но выше они исчезли. Дважды дождь дал нам достаточно воды: мы собирали её из углублений в камне, слизывали с широких листьев и пили там, где поток ненадолго задерживался между валунами. После первого дождя двигаться стало неприятнее: подошва здоровой ноги скользила, костыль срывался с мокрых поверхностей, а ремни протеза намокли и растянулись. Я остановился под выступом, снял опору, подсушил внутреннюю прокладку на воздухе и затянул крепления короче. Остальные ждали, разбирая остатки мяса. Никто не торопил меня, хотя впереди ещё оставалось несколько часов света.
Седая не позволяла никому брать свой мешок, однако на каждом крутом участке отставала, а потом долго догоняла остальных, тяжело дыша. Один раз Короткий попытался снять свёрток с её плеча без разрешения. Она развернулась и ударила его по повреждённому пальцу. Он взвыл, отскочил и больше не предлагал помощь. Через час Седая сама сунула мешок Камню, не глядя на него, и пошла дальше налегке. Камень принял груз так же молча.
К вечеру второго дня дождь усилился. Мы переждали самую сильную часть под невысоким выступом, где помещались только дети и часть взрослых. Остальные сидели снаружи, прижавшись к скале. Вода шла по склону тонкими потоками, затем собралась в несколько мутных ручьёв. Я смотрел, как мелкие камни начинают двигаться вместе с ними. Место мне не нравилось, но переходить в темноте по мокрому склону было хуже. За ночь ничего опасного не произошло, а утром дождь ослаб, и мы двинулись дальше.
Через несколько часов сверху послышался глухой шум. Сначала я решил, что снова пошёл сильный дождь, хотя на нас падали только редкие капли. Потом по узкой ложбине справа покатились камни размером с кулак. Прыгун первым полез выше, Хват потянул за собой Тихую с сыном. Я развернулся к более крупному выступу и успел сделать несколько шагов, когда из-за поворота показалась густая вода с грязью, ветками и камнями. Она шла по ложбине быстрее, чем я мог бежать даже до травмы.
Я воткнул костыль между двумя большими камнями и подтянулся к выступу. Поток ударил ниже колена, протез сразу сорвало в сторону. Хват уже был выше, но вернулся, схватил меня за предплечье и потянул. Вторая волна принесла крупный обломок. Он ударил по костылю, вырвал его из рук и едва не сбил Хвата. Я прижался грудью к выступу, нашёл пальцами щель и держался, пока грязь шла вокруг ног. Ниже кричали; один голос оборвался почти сразу, другой удалялся вместе с потоком, пока совсем не исчез.
Когда вода ушла, склон выглядел иначе. Там, где мы проходили несколько минут назад, лежала полоса грязи и свежих обломков. Я не видел Седую, Камня и Короткого. Тихая сидела выше с ребёнком, Хват лежал рядом и держался за ушибленное плечо. Прыгун первым спустился на полосу свежей грязи, и до темноты мы искали пропавших, разгребая завалы руками и палками, заглядывая между валунами и прислушиваясь к каждому звуку. Из восемнадцати нас осталось десять: пятерых погибших мы нашли, ещё троих поток утащил вниз или завалил так, что добраться до них не удалось.
5
Камень лежал между двумя валунами на боку. Нижнюю часть тела придавило, шея была сломана. Я узнал его ещё издалека по светлому шраму на плече. Рядом в грязи торчала галька, которую он нёс для работы. Даже после удара она осталась в его руке. Я разжал пальцы и положил камень рядом с телом. Несколько часов назад он раскалывал им небольшую кость и недовольно оттолкнул Прыгуна, который мешал смотреть на край. Я всё равно не хотел оставлять эту гальку в грязи и забрал её с собой.
Седую нашли ниже, прижатой к стволу, который застрял между камнями; по положению тела было видно, что погибла она быстро. В мешке у неё сохранились два корня и кусок старой шкуры, который она таскала несколько дней, хотя никто не понимал зачем. Я понимал: из мягкой части она собиралась сделать новую подкладку под свой грузовой ремень. Короткий оказался ещё ниже, с раздробленной грудью. Возле него лежал тот самый скребок, которым он утром чистил корень. Два других тела принадлежали старшей дочери Седой и подростку из семьи Короткого. Обоих я видел каждый день и хорошо различал без отдельных кличек.
Еды оставалось мало: часть мешков потерялась в селе, часть намокла и разошлась там, где края были только стянуты полосами кожи. До низины мы не знали точного расстояния, а впереди ещё оставался длинный каменистый участок. Я не собирался оставлять столько мяса птицам и хищникам, пока живым нечего есть. Тихая смотрела на тела долго, прижимая сына к боку. Когда я взял нож и показал на бедро Камня, она закрыла глаза на несколько секунд, затем отдала ребёнка Прыгуну и подошла помочь. Остальные последовали за ней без криков и сопротивления.
Сырым мясо нести было бессмысленно. После дождя оно быстро испортилось бы в закрытых шкурных мешках, а нам требовалось хотя бы несколько дополнительных дней. Для большого огня пришлось искать топливо. До селя мы почти не обращали на дрова внимания: небольшой огонь в пути не был нам нужен. Теперь каждый, кто мог ходить, разошёлся по склону. Сухие ветви находили под навесами, корни вытаскивали из трещин, толстые мокрые куски раскалывали и брали сердцевину, которая оставалась суше. Хват принёс целый старый куст, застрявший между камнями, и тащил его волоком почти сотню шагов.
Огонь удалось разжечь не сразу: влажный трут несколько раз дымил и гас, пока я не добрался до сухих волокон внутри старой древесины. Когда пламя наконец удержалось, мы добавляли топливо постепенно, не забивая его сырыми ветками. Мясо резали на относительно тонкие куски, держали над жаром и на плоских камнях у края костра. Всё, что собирались унести, прошло через огонь. Готовые куски раскладывали отдельно и давали им полностью остыть, прежде чем складывать в очищенные шкурные мешки. К утру все мешки, которые удалось сохранить, были набиты мясом.
С пятью головами я работал отдельно. Мягкие ткани приходилось снимать аккуратно, очищая не только наружную поверхность, но и глазницы, основание черепа и всё, до чего можно было добраться тонкой палкой изнутри. Сырой череп быстро начинал пахнуть и привлекал насекомых, птиц и падальщиков, а я собирался нести их дальше и оставлять в защищённых местах, как мы со Счастьем делали раньше. Поэтому после очистки держал каждый череп возле сильного жара, поворачивал и подсушивал. На нескольких участках кость потемнела, остатки тканей обуглились, но я не держал черепы в самом пламени и не давал им трескаться от перегрева.
Первым я обработал череп Камня и, очищая основание, вспомнил не его смерть, а случай несколько сезонов назад. Я тогда специально выбрал неудобную гальку с внутренним дефектом и дал её ему, чтобы посмотреть, что он сделает. Камень долго рассматривал поверхность, потом ударил один раз, остановился и швырнул заготовку мне в грудь. После этого нашёл нормальный камень и за несколько минут сделал три хороших отщепа. После первого удара он по каким-то признакам решил, что заготовка плохая, хотя объяснить это, конечно, не мог. Я тогда смеялся, а он сердито щёлкал зубами и не понимал причину.
Седую я вспомнил по-другому. Однажды она украла у меня кусок мяса, хотя рядом лежало ещё несколько. Я отобрал его обратно, и следующие два дня она демонстративно не брала пищу из моих рук. На третий день нашла крупный плод, села рядом и съела его целиком, не отдав мне ни кусочка. Через час принесла два корня и бросила возле моих ног. После таких двух корней её обида считалась законченной. Короткий запомнился постоянной привычкой проверять всё повреждённым пальцем. Он трогал им острые края, воду, смолу и даже горячие камни возле костра, после чего неизменно дёргал рукой и злился. Старшая дочь Седой много лет таскала мать на себе через плохие участки, хотя та каждый раз отбивалась. Подросток Короткого однажды целый день носил мой старый тупой отщеп на шее, привязав его сухожилием, а вечером потерял и почти час искал в траве. Эти воспоминания приходили сами, пока я очищал кость. Потом работа заканчивалась, и я брал следующий череп.
