Носороги в Арамисе

Rhinocerotidae непосредственно представлены в комплексе крупных позвоночных Нижней толщи Арамиса. Это означает, что встреча Ar. ramidus с крупным носорогом не требует переноса животного из другой эпохи или региона. Конкретный вид для художественной сцены определять необязательно и без специальной таксономической привязки лучше не делать.

Крупный носорог многократно превосходит небольшого гоминина по массе, поэтому удар корпусом, головой или ногой физически способен причинить смертельные повреждения. При этом нет оснований использовать популярный миф о том, что носорог якобы специально стремится затоптать или погасить огонь: в сцене животное сначала идёт своим маршрутом, а опасность возникает после изменения взаимного положения группы и зверя.

Тафономия ARA-VP-6/500

Посмертная история настоящего ARA-VP-6/500 известна лучше причины смерти. Останки были рассеяны в мелкозернистой красновато-коричневой аллювиальной илистой глине; непосредственно ниже находилась линза песка и гравия. Распределение частей скелета позволило предположить, что тело оказалось в мелкой пойменной ложбине.

Кости были полностью расчленены, многие крупные элементы получили повреждения до окончательной фоссилизации, а их ориентация и рассеивание совместимы с трамбованием. Особенно сильно оказались рассеяны элементы черепа и лица. При этом на костях не отмечено выраженного выветривания или характерного обгрызания млекопитающими.

Такой набор фактов допускает последовательность, в которой тело сначала остаётся на поверхности поймы, подвергается механическому воздействию, постепенно расчленяется и лишь позднее окончательно погребается осадком. Поэтому в художественной части используется только частичный первоначальный обвал влажного грунта, а не мгновенное глубокое захоронение целого тела.

Само трамбование является выводом из состояния костей, однако конкретное животное, которое могло его вызвать, определить невозможно. Поскольку носороговые действительно представлены в том же фаунистическом комплексе, участие крупного носорога физически возможно, но не является установленной причиной повреждений.

Причина смерти реальной самки

Причина смерти ARA-VP-6/500 неизвестна. На скелете нет набора признаков, позволяющего установить конкретное смертельное событие, поэтому детальный сценарий последних минут может оцениваться только по совместимости с известной средой, фауной и тафономией, но не как реконструированный научный факт.

Научные данные задают более общие рамки: взрослая самка Ardipithecus ramidus жила в районе Арамиса около 4,4 миллиона лет назад; среда включала аллювиальную пойму и древесную мозаику; в фауне присутствовали Rhinocerotidae; на левой стопе сохранилось частично зажившее поражение пятого луча; после смерти скелет полностью расчленился, испытал предфоссилизационную фрагментацию и рассеивание, совместимое с трамбованием. В пределах этих фактов художественная последовательность физически возможна, хотя действительную биографию ARA-VP-6/500 установить невозможно.

Глава 15. «Две линии»

Вид: Australopithecus anamensis

Время: около 3,8 миллиона лет назад, ранний плиоцен

Место: Восточная Африка, район Ворэнсо-Милле и прилегающие территории

1

Первые годы новой жизни я чаще замечал не то, чего телу не хватало, а то, что оно делало без моих подсказок. Мать спускалась с дерева, пересекала открытый промежуток между зарослями и поднималась на следующую возвышенность, а я, сначала прижавшись к её животу, затем перебираясь рядом на собственных ногах, постепенно привыкал к тому, как уверенно тело держит вес над ступнями. На земле не приходилось каждый раз договариваться с тазом, коленями и спиной, как это бывало в гораздо более древних воплощениях: обычная ходьба уже не выглядела сложным трюком, который организм терпит лишь до ближайшего ствола.

На деревьях всё становилось интереснее. Руки оставались достаточно сильными, чтобы подтягивать корпус и держаться за неровные опоры, пальцы уверенно цеплялись за кору, а привычка проверять ветвь прежде, чем отдавать ей весь вес, давно пережила слишком много падений, чтобы исчезнуть. При этом некоторые движения ощущались иначе, чем в телах, которые доставались мне за последние эпохи. Не хуже вообще, не «на ступень ниже» и уж точно не так, чтобы я мог по одной походке назвать собственный вид. Просто очередное сочетание старых и новых решений, к которому следовало привыкнуть, прежде чем начинать что-нибудь от него требовать.

Когда-то подобная разница обязательно заставила бы меня раскладывать тела по простой последовательности: это примитивнее, следующее прогрессивнее, ещё через несколько смертей я окажусь ближе к человеку. За миллионы лет я слишком часто рождался в разных боковых линиях, чтобы продолжать воспринимать эволюцию таким образом. Я рождался среди групп с навыками, которых не встречал несколькими жизнями раньше, а затем оказывался у родни, не знавшей даже их простейших вариантов. Одни тела лучше подходили для определённых действий, другие хуже; иногда я проживал несколько десятилетий, а иногда не успевал толком отцепиться от матери. Последовательность моих рождений никогда не обещала повторять историю какой-либо одной ветви.

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними — свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.