Ничего из этого не делало окружающий мир удобным. Сумка цеплялась за кусты, копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.

Проблема начиналась после того, как опасность исчезала. Один взрослый самец три дня таскал подаренное копьё и бросил его возле особенно хорошего кормового дерева, потому что обе руки понадобились для еды. Самка с подростком пользовалась своим древком почти половину сезона, затем оставила его возле ночного дерева и утром ушла вместе со всеми. Другой самец однажды потерял палку, через несколько часов увидел у меня новую заготовку и немедленно попытался отнять её, не проявив ни малейшего интереса к тому, сколько работы уже было вложено в древко.

Примерно половина взрослых всё-таки возвращалась к сохранённым древкам достаточно часто, чтобы считать результат полезным. Этого было мало для самостоятельного изготовления оружия, но достаточно, чтобы привычка сохранять удачное древко стала заметной. Несколько миллионов лет назад я мог потратить половину жизни, пытаясь добиться от одной группы того же самого.

С более сложным оружием дела шли хуже. За скрытые между показанными жизнями эпохи я успел снова и снова возвращаться и к копьеметалке, и к простейшим лукам. Принцип работал, что особенно раздражало. Дротик действительно получал дополнительную скорость, согнутая ветвь действительно могла запасать энергию, а приличная стрела действительно летела дальше брошенной рукой палки. Затем начинались подробности: ровное древко требовало времени, хорошая тетива портилась, лёгкий снаряд гулял в полёте, тяжёлый плохо разгонялся, наконечник терялся после промаха, а нынешние плечи и кисти не превращались в человеческие только потому, что я правильно помнил физику.

В одной из прошлых жизней я потратил несколько недель на комплект приличных дротиков, после чего за один неудачный день потерял два наконечника и сломал третий. Обычное копьё на следующий день всё ещё находилось в руке и по-прежнему могло держать зубы хищника дальше от тела. С тех пор я периодически проверял, не изменились ли условия, но не пытался победить арифметику энтузиазмом.

По-настоящему дорогие вещи я делал для себя. Каменный наконечник нынешнего копья несколько раз переживал замену древка; под старой обмоткой оставались следы смолы, которую я нагревал у маленького огня и вдавливал в место соединения. После очередного ремонта я подержал оружие за конец, слегка покачал и убедился, что камень не двигается. Молодой родственник наблюдал рядом и, дождавшись, когда я положу копьё, схватил его обеими руками.

Он ткнул остриём в землю, удовлетворённо заворчал и попытался уйти.

Отбирать собственное оружие у обезьяны, которая совершенно искренне считала найденное ничейным, приходилось мне далеко не впервые. Я перехватил древко ближе к середине, потянул обратно и выдержал короткую перепалку, пока молодой не переключился на сухую ветку. Через минуту он уже бил ею по кусту и был совершенно доволен заменой.

После этого делать составные копья для остальных я не стал: простое древко они хотя бы иногда сохраняли, а сложное оружие пока оставалось моей личной вещью.

3

К горам я начал вести группу не сразу. Несколько сезонов ушло на то, чтобы привычные перемещения постепенно сместились в нужную сторону: сначала к новому участку с водой, затем к зарослям выше по склону, потом вдоль русла, которое выводило к более расчленённой местности. Я не заставлял родню идти туда, где нечего было есть, только потому, что у меня имелась личная цель. Если маршрут требовал слишком долгого перехода через бедный участок, мы обходили его; если вода уходила в другую сторону, приходилось ждать следующего сезона.

Перед самым дальним переходом я несколько дней занимался вещью, которую окружающие сочли особенно интересной. Череп взрослого сородича удалось найти возле старого русла, где тело давно разобрали хищники и падальщики. Я очистил то, что ещё держалось на кости, промыл череп и закрепил его на ремне так, чтобы не приходилось занимать руку. Запах сначала привлекал всех вокруг; затем остатки ткани высохли, интерес исчез, и только мать молодого детёныша ещё некоторое время старалась держаться от меня подальше.

Я не собирался объяснять ей, что таскаю мёртвую голову ради женщины, умершей сотни тысяч лет назад. Даже с полноценным человеческим языком разговор потребовал бы времени.

Высокая местность встретила нас прохладными ночами, короткими крутыми склонами и водой, которая после дождя быстро собиралась в ложбинах. Родня охотно задерживалась там, где кустарник давал плоды и молодые побеги, а мне этого хватало, чтобы обследовать места вокруг. Я уходил от группы лишь настолько, чтобы ещё слышать её крики, проверял сухие ниши под уступами, заглядывал под навесы и возвращался прежде, чем расстояние от родни становилось опасным для одиночного примата.

Первый день не дал ничего. На втором я нашёл глубокую трещину, где сам оставил бы знак не раздумывая, но внутри лежали только старый помёт, сухие листья и мелкие камни, занесённые водой. Третий навес выглядел ещё лучше: широкий козырёк защищал стену от прямого дождя, основание уходило немного вверх, а сбоку находилась ниша, в которую можно было спрятать что-нибудь небольшое. Я провёл там столько времени, что родня начала двигаться дальше без меня и пришлось догонять.

На следующий день я проверял навесы уже быстрее и не задерживался там, где после первого осмотра не находил ничего необычного. Поэтому несколько камней под низким уступом сначала показались обычным осыпавшимся мусором. Нижние почти ушли в наносы, верхний съехал набок, между ними пророс жёсткий кустик. Я прошёл мимо на два шага и только тогда остановился.

Место оказалось знакомым не из-за формы пирамидки и не из-за какого-то особого способа укладки камней. Я помнил этот навес, узкий выход справа и трещину в стене, в которой когда-то застрял плоский камень. Помнил собственные руки другого тела, укладывавшие основание, и раздражение из-за верхнего камня, который дважды соскальзывал, пока я не развернул его более широкой стороной вниз. Память хранила далеко не каждую жизнь одинаково, но этот эпизод сохранился достаточно подробно.

Я присел возле старого знака и начал разбирать наносы пальцами. Под слоем земли обнаружился ещё один камень основания, затем второй. Черепа наверху, разумеется, не осталось. За прошедшее время его мог унести хищник, расколоть копытами крупный зверь, смыть вода или разрушить сама погода; выяснять судьбу старой кости спустя тысячи жизней было бессмысленно.

Рядом не оказалось второго знака. Я проверил стену, соседнюю нишу, площадку выше и сухую трещину в нескольких шагах, затем расширил круг и обошёл весь навес снаружи, хотя уже понимал, что ищу не потому, что плохо посмотрел. Ни другой пирамидки, ни чужого черепа я не нашёл.

Ничего, что могло бы быть ответом Счастья, рядом не сохранилось. Если она и проходила здесь после меня, время не оставило мне способа это узнать.

Некоторое время я очищал камни собственной старой конструкции от земли, хотя необходимости в этом не было. Работа занимала руки и не оставляла им возможности снова начать разговор с человеком, которого рядом всё равно не существовало. Когда основание снова стало различимым, я поднял верхний камень, нашёл более устойчивое положение и только после этого достал принесённый череп.