Дорожка необычна перекрёстной постановкой ног: следооставитель несколько шагов переносил стопу через среднюю линию тела. Экспериментальное сравнение показывает, что сам cross-stepping не объясняет морфологические различия между Site A и дорожками G/S. Пропорции стопы, параметры шага и трёхмерная форма отпечатков Site A отличаются от G и S. Авторы современного исследования делают вывод о присутствии в Лаэтоли минимум двух различных гомининных морфотипов стопы и допускают существование более одного таксона. Надёжно присвоить следы Site A конкретному известному виду по имеющимся данным нельзя.

Следы животных и дождя

Лаэтольские поверхности сохраняют огромное количество следов животных. В пределах участка Site A было документировано около 18 400 отпечатков и следовых структур животных. В разных лаэтольских местонахождениях известны следы птиц, мелких и крупных млекопитающих, копытных, хищников и других животных. На поверхностях также сохраняются структуры, интерпретируемые как следы дождевых капель.

Для образования чётких следов вулканический материал должен был находиться в подходящем состоянии влажности и пластичности. Дождь мог смачивать мелкий пепел, после чего животные оставляли деформации, а последующее выпадение нового материала защищало поверхность. Именно чередование пеплопадов, увлажнения, следообразования и захоронения позволило сохранить знаменитые дорожки.

Плато Эяси и гранаты

Вулканогенные плиоценовые отложения плато Эяси залегают на значительно более древнем докембрийском кристаллическом фундаменте. Современное минералогическое исследование описывает в составе этого фундамента граниты, гнейсы, амфиболиты, гранатовые амфиболиты и зеленокаменные породы. При выветривании и разрушении таких пород устойчивые минералы могут высвобождаться и попадать в склоновые осыпи и рыхлые отложения.

Наличие гранатсодержащих метаморфических пород делает находку отдельных гранатовых кристаллов в районе плато геологически возможной. Цвет граната зависит от химического состава и может включать красные и красноватые оттенки. По одному внешнему виду определить разновидность минерала надёжно нельзя, поэтому красные кристаллы в геологическом описании корректнее называть гранатами, не приписывая им ювелирную разновидность корунда.

Глава 17. «Обломок»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,4 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Дикика, Нижний Аваш, территория современной Эфиопии

1

В нынешнем детстве мать однажды повела группу к северной низине, которую я узнал раньше, чем понял, почему она выглядит неправильно. Дальняя гряда оставалась на месте, старое русло всё так же огибало пологий склон, но влажной полосы с густыми кустами и молодыми деревьями больше не было. Примерно десять моих жизней назад там можно было кормиться почти весь день, не отходя далеко от воды; теперь русло сместилось, почва стала суше, а между редкими деревьями тянулись широкие участки травы. Вода в округе не исчезла и плоды по-прежнему встречались, однако группа прошла через когда-то богатое место почти не задерживаясь.

Такие перемены я замечал уже не первое тысячелетие. В пределах одной жизни берег мог казаться неизменным. Через десятки рождений знакомое русло уже оказывалось в стороне, влажная низина зарастала или высыхала, а новый поток прорезал участок, по которому я прежде ходил по сухой земле. Иногда происходило обратное: место, которое несколько жизней подряд оставалось бедным и открытым, получало новую воду, и возле неё постепенно появлялись кусты и деревья.

Я не знал, какие именно климатические процессы стояли за этими изменениями. Из человеческой жизни я помнил отдельные слова про орбитальные циклы, муссоны, рифтовые бассейны и глобальные колебания температуры, однако подгонять конкретную долину под обрывки школьных знаний я давно перестал. Мне было достаточно сравнивать то, что видел собственными глазами в разных жизнях.

Нынешняя родня обходилась без подобных сравнений. Пока возле воды оставались корни, молодые побеги, семена, листья и сезонные плоды, никого не интересовало, что росло здесь при чьём-то далёком предке. Когда привычное место становилось беднее, группа уходила дальше; если новый участок оказывался хорошим, через несколько сезонов именно он становился привычным. Мои воспоминания о старых руслах и исчезнувших кормовых местах были полезны только мне и то не всегда.

Рифтовая активность время от времени проявлялась вполне заметно. В один из ранних сезонов ночью несколько раз слабо дрогнул грунт, а через пару дней ветер принёс тонкий серый пепел, который лёг на листья и сделал воду в мелких лужах мутнее. Родня ушла кормиться дальше, дождь вскоре смыл налёт, и жизнь продолжилась. За прежние воплощения я видел достаточно сильных извержений, чтобы не путать такой эпизод с началом немедленной катастрофы.

С человеческой точки зрения группа уже умела довольно много сообщать друг другу. Тревожные крики различались по обстоятельствам и реакции окружающих, а угрозы сопровождались вполне понятными позами. Просьба поделиться пищей не выглядела так же, как требование отойти, а приглашение следовать за собой включало взгляд, положение корпуса и движение рукой. Некоторые жесты повторялись настолько устойчиво, что я мог пользоваться ими намеренно и получать ожидаемый ответ. По сравнению с современными шимпанзе, которых я помнил по человеческой жизни, система казалась немного богаче, хотя измерять такую разницу по старым воспоминаниям было бессмысленно.

Однако эта система не позволяла говорить так, как мы когда-то научились говорить со Счастьем. Я мог показать взрослой самке, что хочу получить кусок её еды, позвать молодого за собой или предупредить группу о движении в кустах. Объяснить, что десять жизней назад за этой грядой росли другие деревья, я не мог. Тем более невозможно было спросить, помнит ли кто-нибудь старую стоянку, существовавшую до рождения его матери. Для подобных мыслей у меня по-прежнему оставались только собственные руки и собеседница, которой рядом не было.

С камнями всё было проще, потому что польза от них появлялась сразу. У воды взрослые перебирали гальку и обломки, выбирая тяжёлые округлые ударники или куски с уже существующим острым краем. Хороший край годился для разделки туши, им резали жёсткие волокна и скоблили побеги; тяжёлый камень особенно ценили там, где оставались кости. Никто не собирал камни в постоянный набор и не носил их только потому, что они однажды могли пригодиться. При этом выбирали их не случайно: слишком лёгкий ударник быстро бросали, а острый обломок держали той стороной, которой было удобнее резать.

Для меня это было важнее любой попытки определить, кто первым показал им подобные действия. Когда-то здесь мог жить я сам, отдельный навык могла принести самка из соседней группы или унести туда молодой самец; за прошедшие эпохи культурные привычки слишком много раз появлялись, исчезали и возвращались, чтобы знакомое действие ещё казалось мне доказательством собственного влияния. Раз родня уже умела выбирать острый край, заново объяснять его пользу не требовалось.

Хороший край всё равно приходилось сначала найти, и именно эту зависимость от случайной находки я начал пытаться изменить слишком рано, едва собственные руки научились достаточно уверенно удерживать камень. Мне было года три или четыре, когда я впервые принёс два подходящих куска к старой твёрдой плите и попытался снять с одного нормальный скол. Я прекрасно видел место удара и примерно представлял направление будущей трещины, но силы детского предплечья для задуманного удара не хватало. Ударник съехал, заготовка только подпрыгнула на плите, а следующий замах закончился болью в пальцах и маленькой ссадиной.

Мать наблюдала несколько секунд, затем подобрала один из камней, понюхала его и бросила в сторону. Пока я искал заготовку в траве, она уже вернулась к кормёжке. После этого я перенёс занятия немного дальше от места, где взрослые считали себя вправе наводить порядок среди детских вещей.