ГГ не употребляет в художественном тексте названия Parachleuastochoerus и Listriodon. Это намеренно: даже человек с современными знаниями способен узнавать древних животных лишь в общих чертах и не обязан определять ископаемый вид, глядя на живого зверя.

Конкретная судьба плодовых деревьев в течение одной жизни также является художественным способом показать длительную экологическую перестройку. Реальная палеоботаника подтверждает изменение растительности региона и последующее исчезновение ряда влажнолесных элементов, но не позволяет восстановить по годам историю отдельного дерева или одной группы Hispanopithecus.

Наконец, присутствие Naja в миоценовом Vallès–Penedès подтверждено, но ископаемые позвонки не позволяют определить точный состав яда, степень древесности конкретной формы или последовательность симптомов укуса. Поэтому оборонительный укус и последующая нервно-мышечная слабость в финале представляют осторожную художественную реконструкцию по общим свойствам современных кобр, а не восстановленный факт поведения миоценовой Naja.

Источники научной части

Alba D. M. et al. — публикации по посткраниальной анатомии и локомоции Hispanopithecus laietanus и скелету IPS18800.

Палеоботанические исследования Can Llobateres и Vallès–Penedès — реконструкция влажной лесной среды и изменений растительности позднего миоцена.

Ревизия Suidae Can Llobateres, 2026 — Parachleuastochoerus crusafonti и Listriodon splendens.

Исследование миоценовых Elapidae Vallès–Penedès, 2024 — присутствие Naja в бассейне.

Сравнительные исследования жестового общения современных человекообразных обезьян — научная основа для оценки возможных границ целенаправленных жестов.

Глава 9. Альфа

Вид: Chororapithecus abyssinicus

Время: около 8 миллионов лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной Эфиопии, район Чороры

1

В этой жизни мать родила меня вместе с близнецом. Такое случалось и прежде, но крайне редко, и ничего хорошего от подобного начала я обычно не ждал. Близнецы постоянно мешают друг другу есть, а мать далеко не всегда следит, кому уже досталось молоко: более настойчивого детёныша она вполне может покормить дважды, пока второй останется голодным. Выживаемость младенцев и без того была невысокой, а при такой конкуренции становилась совсем скверной, поэтому я заранее приготовился к очередной ранней смерти, которая после миллионов лет и множества прожитых младенчеств давно перестала казаться чем-то из ряда вон выходящим.

На этот раз первым кандидатом на выбывание оказался именно я. Брат родился немного крупнее и уже через несколько недель крепче держался за материнскую шерсть, быстрее добирался до груди и заметно настойчивее отталкивал меня, если мы оба хотели одного и того же. Мать, к счастью, оказалась внимательнее многих самок, с которыми мне приходилось иметь дело в прошлых жизнях: если один из нас слишком долго занимал удобное место, она иногда сама перекладывала его и подпускала второго. Благодаря этому голодать всерьёз не приходилось, хотя брат всё равно рос быстрее.

Первые месяцы весь доступный мир почти не выходил за пределы материнского тела. Пока она кормилась на земле, мы висели на животе или устраивались рядом; когда поднималась по наклонному стволу, приходилось крепче хвататься и терпеть брата, который регулярно умудрялся поставить стопу мне на бок или устроиться поверх руки. Сначала каждое резкое движение матери заставляло сознательно проверять хват, но очень скоро пальцы и стопы начали справляться сами, а я опять убедился в том, что управление новым телом лучше всего осваивается не размышлениями, а тысячами повторений.

С эмоциями всё происходило точно так же. Я мог сколько угодно понимать, что мать отошла всего на несколько шагов и никуда не исчезла, однако маленькое тело начинало беспокоиться раньше, чем разум успевал вмешаться. При резком крике руки сами находили шерсть, при голоде все накопленные знания временно уступали место поиску молока, а после долгого отсутствия матери облегчение появлялось независимо от того, насколько нелепой казалась такая зависимость существу с памятью о миллионах лет.

Брат относился к ограничениям детства гораздо проще. Он раньше начал отползать от матери, первым полез на соседние ветви и вообще вёл себя так, словно его главной обязанностью было проверять на собственном теле всё, до чего можно добраться. Когда одна тонкая ветка впервые согнулась сильнее ожидаемого и сбросила его с небольшой высоты, брат несколько мгновений сидел на земле с ошеломлённой мордой, потом закричал и бросился к спустившейся матери. Через некоторое время он снова полез почти туда же, а мне оставалось признать, что осторожность в нашем возрасте была далеко не обязательным условием обучения.

Я сперва держался ближе к матери, поскольку слишком хорошо помнил, чем заканчивается значительная часть детских экспериментов, однако долго наблюдать со стороны не получилось. Другие детёныши носились вокруг, брат постоянно втягивал меня в возню, а тело требовало движения независимо от того, насколько взрослым я себя считал. Постепенно я тоже начал уходить дальше, лазать по низким ветвям и бороться со сверстниками, причём через несколько месяцев уже не приходилось заранее думать, куда поставить каждую конечность: руки сами подбирали хват, стопы находили опору, а корпус переносил вес именно так, как требовала нынешняя анатомия.

С братом мы дрались чаще всего и почти никогда всерьёз. Он был сильнее, зато я раньше научился ждать удобного момента, поэтому итог наших столкновений зависел не только от массы. Иногда он первым добирался до плода и отталкивал меня, а я через минуту выхватывал остаток, когда брат отвлекался; иногда после короткой борьбы один оказывался сверху, второй кусал его за плечо, и через несколько мгновений мы уже вместе лезли к другой ветке, совершенно забыв причину ссоры.

Привязанность возникла незаметно. Если брат исчезал среди листвы, я начинал искать знакомое движение; если задерживался возле матери, возвращался посмотреть, что происходит. Он раздражал меня каждый день, отбирал еду, мешал спать и при этом настолько прочно вошёл в нынешнюю жизнь, что представить её без второго детёныша рядом было трудно.

Поэтому день, когда его не стало, запомнился лучше большей части детства.

Группа кормилась возле старого русла, где после дождей ещё оставалась вода. Вдоль влажного участка густо росли кусты и невысокие деревья, взрослые разошлись по ближайшим кормовым местам, а молодняк пользовался множеством низких ветвей, на которых можно было играть почти не рискуя сильно разбиться при падении.

Брат забрался между толстыми корнями дальше остальных. Я собирался последовать за ним, но заметил среди листвы длинный тёмный предмет и сперва решил, что вижу ещё один корень. Ошибка продержалась несколько секунд: потом тёмная поверхность медленно изменила положение, листья рядом с ней сдвинулись, и я различил толстое тело змеи.

Брат находился совсем близко.

Я подал тревогу и одновременно показал направление, стараясь заставить его отступить, однако наши сигналы позволяли сообщить лишь самое общее: опасность находится там, куда я смотрю. Объяснить, что именно лежит среди корней и почему нельзя сейчас поворачиваться ко мне, было невозможно.

Брат услышал крик и посмотрел в мою сторону именно тогда, когда змея бросилась.

Челюсти сомкнулись поперёк его туловища, он закричал и обеими руками вцепился в корни. Мать сорвалась с места раньше, чем я успел спуститься, ухватила его за руку и потянула к себе, но вокруг маленького тела уже ложился первый виток. Я приблизился настолько, насколько позволяли размеры, однако помочь не мог: мать тянула брата наружу, змея уходила глубже в заросли, а её толстое тело постепенно затягивалось вокруг добычи.

Тогда появился Большой.

Ведущего взрослого самца я видел с рождения, но до этого воспринимал в основном как особенно массивную часть группы. Рядом с самками он выглядел огромным, редко кому уступал дорогу и почти не нуждался в постоянных угрозах, потому что окружающие прекрасно замечали разницу в размерах без дополнительных объяснений.