Сейчас Большой врезался в кусты, обеими руками ухватил змею за середину тела и рванул наружу. Часть хищника выскользнула между корнями, виток вокруг брата ослаб, мать снова потянула его на себя, и на несколько мгновений показалось, что добычу удастся отбить.

Змея резко развернула голову к Большому. Он отдёрнул руку от укуса и потерял хват, а хищник сразу воспользовался освободившимся пространством: передняя часть тела ушла глубже, брат выскользнул из материнских пальцев, и вместе с ним исчезли последние сантиметры, за которые ещё можно было бороться.

Мать полезла следом, однако в тесных зарослях даже Большой уже не мог нормально схватить змею. Ветки мешали использовать силу, голова хищника несколько раз появлялась среди листьев и заставляла взрослых отступать от укуса, а крики брата постепенно становились слабее, пока наконец не прекратились.

После этого мать ещё долго оставалась возле зарослей, раздвигала листья, принюхивалась и подавала знакомый зов, которым прежде возвращала нас, когда мы отходили слишком далеко. Группа постепенно двинулась дальше, однако она последовала за остальными лишь после того, как несколько взрослых самок уже скрылись между деревьями.

На следующий день мать снова привела меня к руслу и долго искала там, где исчез брат. Потом возвращалась ещё несколько раз, а ночами прижимала меня к себе так плотно, что приходилось менять положение, чтобы нормально дышать. Через несколько недель обычная жизнь всё-таки вернулась, молока теперь хватало только мне, рост ускорился, но пустое место рядом ещё долго напоминало о детёныше, который должен был взрослеть вместе со мной.

Я начал быстро наверстывать прежнее отставание, хотя полностью крупным так и не стал. Впрочем, тогда это волновало мало: важнее было то, что очередное младенчество, которое я заранее почти списал, неожиданно продолжалось.

2

По мере взросления становилось всё яснее, что Большой был не просто самым тяжёлым взрослым самцом, а центром довольно необычного для меня устройства группы.

Он не командовал каждым движением окружающих и большую часть дня вообще ничем не напоминал человеческого начальника. Самки сами выбирали кормовые места, расходились по нескольким деревьям, конфликтовали между собой и без всякого разрешения возвращались туда, где оставалась хорошая пища. Большой кормился вместе со всеми, отдыхал, перебирал шерсть и терпел молодняк рядом до тех пор, пока кто-нибудь не начинал слишком настойчиво претендовать на его еду.

Настоящее значение его положения проявлялось, когда рядом появлялся взрослый чужак.

Однажды крупный самец несколько часов следовал параллельно группе, постепенно сокращая расстояние до самок. Большой долго не реагировал, но, когда чужой подошёл слишком близко к Рваному Уху и её детёнышу, поднялся и направился навстречу. Самцы несколько раз продемонстрировали размеры, показали зубы, дёрнули растительность и сблизились настолько, что до драки оставалось совсем немного, однако чужак в конце концов отступил.

В другой раз соперник оказался упрямее, и тогда я впервые с близкого расстояния увидел серьёзное столкновение двух взрослых самцов. Никакой аккуратной последовательности ударов там не было: они хватали друг друга, кусали, старались навалиться массой и одновременно не позволить сделать то же самое противнику. Большой получил рану на плече, но постепенно его преимущество стало решающим. Он сумел вытеснить чужака, преследовал его ещё некоторое время и вернулся только после того, как соперник окончательно ушёл.

Меня больше всего заинтересовало поведение самок. Пока шла драка, они держались в стороне, а после возвращения Большого продолжили кормиться рядом с ним, словно главное заключалось не в самом поединке, а в том, кто после него останется достаточно сильным и надёжным, чтобы группа продолжила держаться возле него.

За миллионы лет мне попадались самые разные общества приматов. Где-то несколько взрослых самцов жили рядом годами, где-то молодые уходили, где-то самки перемещались между группами, а иногда структура менялась быстрее, чем я успевал придумать удобное название. Здесь рисунок становился всё отчётливее: несколько взрослых самок с детёнышами концентрировались вокруг одного особенно крупного самца, тогда как зрелые конкуренты большую часть времени оставались снаружи.

Одновременно всё сильнее проявлялось различие между полами. Самцы становились заметно массивнее самок, а наиболее крупные взрослые выглядели настолько мощно, что это бросалось в глаза даже мне, прожившему огромное количество жизней среди человекообразных. Собственное тело тоже росло, я уже значительно превосходил мать и большинство взрослых самок, однако рядом с Большим оставался сравнительно небольшим.

Близнецовое начало наверняка ухудшило положение в первые месяцы, но объяснять им всё было бы слишком удобно. После смерти брата еды хватало, тяжёлых болезней не случилось, и к зрелости стало очевидно, что мне просто досталось тело самца, которому не полагалось стать самым крупным в округе.

Зато само тело становилось всё интереснее. Жёсткая растительность не доставляла особых проблем, мощные коренные зубы и челюсти позволяли долго перерабатывать волокнистую пищу, а взрослые большую часть времени совершенно спокойно кормились тем, что когда-то показалось бы мне слишком грубым. В сочетании с сильным диморфизмом и устройством группы всё это постепенно напоминало знакомое направление.

Я не мог знать точное название собственного вида и уже давно не пытался угадывать палеонтологию по школьной памяти, глядя изнутри чужой морды. Но точность до вида здесь и не требовалась: чем старше я становился, тем вероятнее казалось, что нынешние родственники находятся где-то возле линии будущих горилл.

Если так, к человеческой ветви они уже не относились, а значит, тратить годы на попытки ускорить их развитие особого смысла не было.

3

Я не впервые решал не превращать очередную жизнь в работу на далёкое будущее. За прошедшие эпохи такие случаи происходили не раз: иногда тело принадлежало явно боковой ветви, иногда условия не давали подходящей задачи, а временами сородичи прекрасно справлялись сами, и вмешательство требовалось главным образом моему самолюбию.

Много раз я таскал камни, менял ночёвки, возился с палками, поддерживал огонь, пробовал переносить растения и годами ждал, пока очередной полезный приём начнут повторять без меня. Что-то сохранялось, что-то исчезало вместе с несколькими взрослыми, а некоторые идеи независимо возникали в других группах, где я никогда не рождался. Мир довольно быстро отучил меня считать каждую жизнь обязательной ступенькой прогресса.

Нынешним родственникам мои сельскохозяйственные опыты были особенно не нужны. Еды вокруг хватало, после истощения одного участка можно было перейти к следующему, и тратить месяцы на растения, которые прекрасно росли сами, не имело никакого практического смысла. Сигналы и жесты тоже уже позволяли решать основные задачи группы, а если кому-нибудь нравилось повторять мои приёмы с камнями или палками, я не препятствовал, но специально превращать это в обучение не собирался.

Вместо далёкого будущего меня всё сильнее интересовала Косая.

Мы выросли рядом, и имя я дал ей ещё подростком из-за немного расходившегося направления глаз, хотя двигалась она совершенно нормально и замечала происходящее ничуть не хуже остальных. До зрелости Косая оставалась просто знакомой самкой, с которой можно было играть, заниматься грумингом или кормиться рядом, однако постепенно нынешнее тело изменило отношение задолго до того, как я решил обдумать его сознательно.

Поначалу мы просто чаще оказывались рядом. Потом груминг стал дольше, прикосновения перестали быть совершенно нейтральными, а однажды организм отреагировал настолько недвусмысленно, что делать вид, будто я интересуюсь исключительно социальным устройством ранних горилл, стало трудно.

Большой заметил перемену почти одновременно со мной. Пока я оставался подростком, моё присутствие возле самок его почти не беспокоило, но взрослого молодого самца он уже воспринимал иначе. Стоило задержаться возле Косой слишком долго, как Большой начинал наблюдать; однажды одного его приближения хватило, чтобы я отступил прежде, чем дело дошло до открытой угрозы.