Строение грудной клетки, поясничного отдела, запястья и таза показывает сочетание относительно ортоградного положения туловища с более примитивными особенностями конечностей. Pierolapithecus был хорошо приспособлен к вертикальному лазанию и удержанию корпуса в более выпрямленном положении, но не обладал всем комплексом специализаций современных человекообразных. В частности, его нельзя считать специализированным брахиатором наподобие гиббонов. Исследования таза также указывают на начальные изменения базового гоминоидного плана тела, связанные с более частым использованием ортоградных поз.

Для жестового общения прямых данных по Pierolapithecus не существует, однако у современных человекообразных обезьян жестовая коммуникация развита очень хорошо. У диких шимпанзе зарегистрированы тысячи случаев целенаправленного использования жестов. Животные учитывают внимание адресата, продолжают сигнализировать, если не получили нужной реакции, повторяют знакомый жест при частичном успехе и могут заменить его другим при полном непонимании. У бонобо и шимпанзе значительная часть жестового репертуара совпадает; в одном сравнении перекрытие между двумя видами достигало 88%. При этом конкретное употребление жестов зависит от контекста, возраста, партнёра и социальной обстановки.

У человекообразных известны не только движения рук, но и коммуникативные движения головы, корпуса и всего тела. В наблюдениях за шимпанзе и бонобо фиксировались десятки типов ручных и телесных жестов, причём их использование менялось в зависимости от того, смотрит ли адресат на сигнализирующего. У бонобо описаны также жесты, содержащие пространственную информацию: например, beckoning-жест, с помощью которого особь побуждает партнёра двигаться по определённому направлению. Это показывает, что жестовая коммуникация человекообразных не ограничивается простыми угрозами и прикосновениями.

Фауна Abocador de Can Mata включала не только крупных гоминоидов, но и более мелких катаррин. Плиопитекоиды появляются в этой стратиграфической последовательности примерно с 12,1 млн лет назад; Pliopithecus известен здесь примерно в интервале 11,9–11,7 млн лет назад. В отложениях около 11,9 млн лет зафиксировано сосуществование крупного дриопитецина и Pliopithecus. Более поздний небольшой катаррин Pliobates известен из тех же отложений возрастом около 11,6 млн лет. Исследования указывают, что крупные гоминоиды и небольшие катаррины могли занимать несколько различающиеся экологические ниши, хотя временное перекрытие этих групп подтверждено.

Крупные хищники в этой экосистеме также известны. В Vallès-Penedès найден Albanosmilus jourdani — барбурофелид, представитель так называемых ложных саблезубых кошек. Из Abocador de Can Mata происходят его черепа и нижние челюсти; вид известен в бассейне Vallès-Penedès в среднем и позднем миоцене. Для барбурофелид характерны мощный череп и сильно удлинённые верхние клыки.

На части костей самого IPS 21350 имеются следы воздействия плотоядных. Тафономическое исследование Barranc de Can Vila 1 показало, что такие следы на костях Pierolapithecus встречаются заметно чаще, чем на остальных крупных млекопитающих этого местонахождения. Авторы связывают их с деятельностью хищников и/или падальщиков. По этим повреждениям нельзя установить, было ли животное убито хищником или его останки были повреждены уже после смерти.

Barranc de Can Vila 1 формировался в континентальной обстановке бассейна Vallès-Penedès. Фауна мелких и крупных млекопитающих указывает на тёплые и достаточно влажные лесные условия. В тафономическом исследовании часть остальных крупных млекопитающих связывается с прилегающими участками аллювиальной равнины. Кости Pierolapithecus были найдены не сочленёнными: при раскопках на площади около 50 м² обнаружили десятки элементов одного индивида, рассеянных в осадке.

Глава 8. «Сад»

Вид: Hispanopithecus laietanus

Время: около 9,7–9,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: бассейн Vallès–Penedès, район Can Llobateres, территория современной Каталонии

1

До большого дерева мы добирались почти половину дня, поэтому, оказавшись наконец в знакомой кроне, я сначала решил, что просто не вижу плодов за листьями. В прошлом году их было столько, что группа несколько дней почти не покидала это место: молодые ели прямо на ветвях, роняли недогрызенное вниз и снова лезли наверх, а взрослые редко тратили силы на то, чтобы отгонять их от лучших участков. Теперь я несколько раз прошёл по знакомым развилкам, осмотрел верхнюю часть кроны и насчитал всего семь зрелых плодов.

Сородичам никакого подсчёта не понадобилось. Большой самец быстро занял ветвь, возле которой висели сразу два плода, самки с детёнышами разошлись в разные стороны, а молодые начали отталкивать друг друга там, где год назад спокойно кормились рядом. Одна самка так резко дёрнула к себе найденную еду, что сидевший возле неё подросток едва удержался на ветви; тот заверещал, попытался полезть обратно, увидел зубы и передумал.

Один из оставшихся плодов я заметил одновременно с Коротким. Молодой самец сидел двумя ветвями ниже и понемногу подбирался ближе, всякий раз замирая, когда я поворачивал голову в его сторону. Левую кисть Короткого невозможно было спутать с чужой: наружный палец когда-то сильно повредило, после чего он остался короче остальных и сгибался хуже. Сам Короткий давно приспособился и просто выбирал для этой руки более толстые опоры, зато второй хватался за всё, что считал интересным, особенно если это находилось у меня.

Когда я потянулся к плоду, он сразу ускорился. Я повернулся к нему и выставил ладонь, а затем мотнул головой, когда молодой всё же попробовал приблизиться ещё на полшага. Короткий остановился, уселся на соседней ветви и продолжил следить за моей рукой, явно рассчитывая, что запрет перестанет действовать, как только я отвлекусь.

Два миллиона лет назад добиться даже этого было заметно труднее. В теле Pierolapithecus я неделями пытался заставить Рыжего понять, что привычное мотание головы означает не только «не трогай именно эту вещь у меня в руках», и после той жизни к жестам действительно возвращался снова и снова. Очень быстро выяснилось, что создавать общение с нуля не требуется: очередная родня уже умела подзывать, прогонять, требовать внимания, приглашать следовать за собой, просить о груминге и угрожать. Мне оставалось пользоваться тем, что существовало, и добиваться, чтобы несколько особенно полезных движений понимали не только в одной-единственной ситуации.

За множество жизней это принесло результат. Короткого можно было подозвать, остановить, направить его внимание в сторону или предложить следовать за мной, если он смотрел и был заинтересован. Объяснить ему, зачем нужно сделать нечто сегодня ради того, что произойдёт через несколько месяцев, я по-прежнему не мог.

Плод уже пах сладкой мякотью, и желудок сразу напомнил, что с утра мне почти ничего не досталось. Я собирался откусить, однако ниже сидела молодая самка с детёнышем, которая последние дни ела хуже большинства взрослых. Малыш время от времени тянулся к чужой пище, а мать почти перестала вступать из-за него в стычки и теперь перебирала молодые листья там, где в хороший сезон никто из взрослых не задержался бы.

Я ещё раз посмотрел на плод и бросил его вниз. Самка поймала добычу, прижала к груди и отвернулась, прикрывая её корпусом. Короткий немедленно рванулся следом, будто мой прежний запрет касался только еды в моих руках, однако мать встретила его оскалом и резко хлопнула ладонью по ветви перед его мордой. Молодой отшатнулся, несколько мгновений следил за открытыми зубами, а затем полез в другую часть кроны.

После того как оставшиеся плоды разобрали, дерево опустело почти сразу. Я тоже нашёл молодой побег и принялся жевать, хотя между съедобным листом и зрелым плодом оставалась разница, которую прекрасно понимал даже нынешний организм. Приходилось дольше работать челюстями, проглатывать больше растительной массы, а голод возвращался значительно раньше.