У жизнеспособных двухголовых близнецов двигательный и сенсорный контроль может быть распределён между двумя нервными системами по сторонам общего тела. Конкретная схема индивидуальна и зависит от строения позвоночников, спинного мозга и периферической иннервации. Раздельный контроль сторон общего тела известен у жизнеспособных двухголовых близнецов, хотя конкретное распределение чувствительности и движений индивидуально и зависит от анатомии нервной системы.

После смерти одного близнеца его двигательная сторона не должна автоматически перейти под контроль второго мозга. Если конечность и её нервные пути управлялись нервной системой умершего близнеца, второй не получает новую связь с ними только из-за смерти соседа. Кроме того, общие сосудистые и внутренние структуры делают состояние выжившего крайне опасным. Даже без немедленной смерти от собственных ран длительное существование с неотделёнными погибшими тканями без хирургического вмешательства создавало бы тяжёлые проблемы кровообращения, инфекции и распада тканей. Массивная кровопотеря, тяжёлая травма и шок сами по себе способны привести к смерти в течение часов; одновременно смерть одного из неразделённых близнецов создаёт для второго дополнительные тяжёлые физиологические риски.

Глава 19. «Семья»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,2 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Хадар, Афарская впадина, территория современной Эфиопии

Сухой сезон начался давно, и трава на открытых местах выгорела до жёлтого цвета и стала жёсткой. Она цеплялась за ноги, скрывала неровности земли и шумела даже тогда, когда я старался идти осторожно. В низинах и возле воды зелени оставалось больше, но между ними приходилось пробираться через сухие заросли, местами доходившие мне почти до груди.

Искорка опять запуталась в стеблях и сердито дёрнула ногой. Вместо того чтобы освободиться, она только сильнее затянула вокруг щиколотки несколько длинных травинок. Я присел рядом, разорвал их и показал простой жест: медленнее, выше поднимать стопу. Она посмотрела на меня, повторила движение ладонью и тут же побежала к Щербатому, забыв совет. Щербатый ждал её возле куста с мелкими плодами и уже успел набить рот. Когда сестра потянулась к ветке, он отодвинул её локтем, получил от неё по плечу и ответил визгливым возмущённым звуком.

Тёплая прекратила их спор одним движением. Она протянула руку между детьми, прижала ладонь к земле и коротко фыркнула. Оба знали этот сигнал лучше моих объяснений. Искорка села рядом с ней, Щербатый отвернулся, но через несколько секунд уже жевал спокойно. Я попытался добавить к её жесту свой: сначала указал на детей, потом показал «делить», затем «потом будет больше». Последняя часть была из языка, который мы когда-то строили со Счастьем. Тёплая поняла первые два элемента, а на третий посмотрела так, как смотрела всегда, когда я усложнял очевидное. Она просто отломила половину ветки и сунула Искорке.

За долгие жизни я не перестал пользоваться нашим языком. В каждом новом теле я повторял его, пока пальцы и голос снова не начинали слушаться. Некоторые знаки приходилось менять под новую кисть, новую длину пальцев, новую гортань, но смысл оставался. Здесь меня понимали хуже, чем хотелось. «Иди», «стой», «опасность», «еда», «дай», «не трогай», «рядом», «тише», «сюда», приглашение к грумингу, угроза, просьба, успокоение — всё это у них было и без меня. Они прекрасно читали позы, направление взгляда, движение плеч и кистей. Но стоило мне добавить «если», «потом», «потому что» или попытаться связать два события, как собеседник обычно выхватывал из всей фразы только знакомые части.

Плечо сидел чуть дальше и колол орех камнем. Он был крупнее меня и почти всегда выбирал самое простое решение. Сейчас решение тоже оказалось простым: после третьего неудачного удара он поднял орех вместе с камнем и с силой швырнул всё на плоскую плиту; скорлупа лопнула. Плечо довольно рыкнул и протянул мне половину содержимого. Я взял, а Скол тут же подсел ближе, потому что заметил лежавший возле моей ноги отщеп.

Скол отличал хороший острый край от бесполезного уже почти без ошибок. Я дал ему камень-заготовку и ударник; он примерился слишком высоко. Я коснулся его кисти, показал площадку и направление удара. Скол повторил, промахнулся, поморщился и попробовал снова. На этот раз от камня отделился широкий острый отщеп. Он сразу поднял его к свету, провёл пальцем возле кромки, не касаясь её, и посмотрел на меня; я показал одобрение. Скол расплылся в знакомой обезьяньей гримасе удовольствия и спрятал находку.

Корень тем временем увела Тихую и ещё одну самку к полосе более тёмной земли. Она помнила такие места лучше всех. Там под сухой коркой оставались сочные подземные части растений. Корень могла забыть, кто отобрал у неё еду утром, но не забывала место, где три сезона назад находила хорошие корни. Тихая пошла за ней вместе с чужим детёнышем, который уже несколько дней предпочитал держаться возле неё, пока его мать кормилась дальше.

Я смотрел на них и чувствовал привычное спокойствие. В этой жизни мне повезло: Тёплая терпела мои странности, дети были здоровы, а группа приняла мои камни, палки и огонь настолько, насколько могла. Они не понимали, зачем я иногда часами обследую скалы, почему складываю маленькие камни друг на друга и повторяю жесты, не имеющие для них ясного смысла, но давно привыкли к этим странностям.

Искорка подбежала ко мне и полезла на спину. Когда-то она уже слишком близко подошла к костру, пока я отвлёкся на Щербатого. На внешней стороне её голени остался гладкий участок кожи, где шерсть так и не выросла нормально. После того случая Тёплая долго не подпускала её к огню без себя. Сейчас Искорка обхватила меня руками за шею и потребовала, чтобы я понёс её. Я прошёл несколько шагов, нарочно покачиваясь сильнее обычного; она завизжала от удовольствия. Щербатый немедленно полез следом, но его уже невозможно было посадить туда же. Он был старше, тяжелее и злился, когда я напоминал об этом. Я показал ему знак «потом». Он показал мне знак, смысл которого сводился к отказу, и попытался ухватиться за ремень сумки.

Тёплая подошла, сняла Искорку с моей спины и уселась рядом. Пока дети возились возле нас, она начала перебирать шерсть у меня на плече. На среднем пальце левой руки у неё не хватало верхней фаланги — старая травма, полученная ещё до того, как мы стали держаться вместе. Иногда этот палец мешал ей разбирать плотную шерсть, и она раздражённо меняла руку. Я поймал её кисть, коснулся обрубленного пальца губами. Тёплая тихо воркнула и толкнула меня плечом. Именно из-за меня мы оказались возле этих скал.

Обычно группа держалась гораздо дальше от гор. Но несколько дней назад я увидел издалека светлые обрывы и сухие навесы под ними. Таких мест за последние жизни я проверил сотни. Почти всегда находил только помёт, кости, старые гнёзда и случайно лежащие камни; иногда попадались чужие следы. Дважды за долгие годы я находил старые каменные пирамидки, сложенные слишком правильно, чтобы считать их случайностью. Черепов рядом не было, Счастья я тоже не встретил, однако с тех пор продолжал проверять подходящие места.

Утром группа кормилась у подножия длинного каменного гребня. Я показал Тёплой, что уйду к скалам и вернусь. Потом добавил «проверить», «знак», «если нет — назад», «до темноты». Она внимательно смотрела, но понимание закончилось раньше моей фразы. Тёплая повторила: ты уходишь, мы здесь, ты вернёшься. Потом ткнула пальцем в мою сумку и показала «еда». Я подтвердил знаком, что взял запас, и на этом наше объяснение закончилось.

Первый навес оказался пустым, и во втором лежали старые кости мелкого животного. Возле третьего я заметил ос раньше, чем услышал гул. Под выступом висел открытый сероватый сот. Насекомые ползали по нему плотным слоем, взлетали, возвращались и исчезали между ячейками; несколько кружили возле камня. Я остановился далеко от них.