Мне приходилось будить такие гнёзда случайно. Одно ужаление причиняло боль, несколько заставляли долго чесаться и злиться, а разъярённая колония могла сделать любую разумную цель недостижимой. Я медленно отступил, обогнул выступ по широкой дуге и даже не полез проверять удобную трещину за ним. Пирамидка, если она там была, могла подождать.

К вечеру я проверил ещё два места и собирался возвращаться. С последней высоты увидел ниже тёмную щель под нависающей плитой; до неё было недалеко. Я спустился, ничего не нашёл, зато оттуда заметил ещё одну линию скал. Солнце уже опускалось, и возвращение в темноте через сухую траву было глупостью. Я переночевал на дереве, решив утром проверить ещё два места и сразу идти назад. На следующий день таких мест оказалось семь. К середине третьего дня я наконец прекратил поиск. За всё время не нашёл ни одного камня, который стоял бы поверх другого не случайно. Я ел на ходу и злился на себя за то, что снова позволил надежде растянуть простой обход на несколько дней. Птиц я увидел раньше стоянки. Над деревьями кружило слишком много крупных тёмных тел. Некоторые снижались почти до земли, потом снова поднимались. Я остановился всего на секунду и сразу побежал.

Запах пришёл раньше, чем показались остатки лагеря. Гниющее мясо, кровь, помёт, влажная шерсть, кислый запах вскрытых внутренностей. В сухой траве шевелились птицы. Две большие стояли возле того места, где мы обычно спали, и тянули что-то из-под куста.

Я закричал и бросился на них. Одна сразу взлетела, тяжело хлопая крыльями. Вторая отскочила, расправила крылья и раскрыла клюв. Я ударил древком по земле перед ней. Она прыгнула в сторону, но не ушла. Второй удар пришёлся по крылу, после чего птица отлетела на несколько шагов и только тогда поднялась. Остальные закружили выше, ожидая, когда я уйду, но уходить мне было некуда. На месте нашей стоянки не осталось целых тел, и сначала я даже не мог понять, на что смотрю: кровь была повсюду. На сухих стеблях висели клочья шерсти. Между камнями лежали обломки костей, отдельные пальцы, куски челюстей, вскрытые суставы. Несколько длинных костей были расколоты. На одних виднелись следы зубов, на других — свежие прямые насечки и соскобленные участки, оставленные острым камнем. Я искал детей не потому, что надеялся найти их живыми. Это закончилось ещё тогда, когда я увидел птиц. Мне нужно было увидеть их, чтобы перестать искать.

Под кустом лежал разбитый фрагмент маленькой челюсти. Я поднял его и долго смотрел на зубы, пока не заметил отсутствие клыка. Щербатый потерял его после падения с дерева несколько месяцев назад. Я тогда несколько дней проверял десну, боясь воспаления, а он кусал меня за пальцы и не давал смотреть. Теперь в моей ладони лежала часть его рта. Я сел прямо в кровь. Я позвал его тем коротким звуком, которым обычно отгонял от опасного края, а затем повторил зов. В ответ сверху каркнула птица.

Искорку я не нашёл. Я перебирал кости, переворачивал куски шкуры, раздвигал траву и заглядывал под кусты; несколько раз мне казалось, что я узнаю её, но всякий раз ошибался. От Тёплой сохранилась кисть, которую я смог опознать. На среднем пальце не хватало верхней фаланги.

Я держал эту кисть вместе с челюстью Щербатого и не мог заставить пальцы разжаться. Дышать получалось коротко и неровно. Из горла выходили звуки, которых я не пытался контролировать. Я плакал, прижимая к груди то немногое, что сумел узнать, а потом снова ползал по земле и искал Искорку. Я сам привёл их сюда. Утром Тёплая поняла главное из моих жестов: я уйду и вернусь. Она осталась ждать меня вместе с детьми. Я вернулся через два дня и часть третьего. Когда сил искать больше не осталось, я заставил себя разбирать следы боя. Плечо, судя по следам и большой луже крови возле камня, успел кого-то ударить. В стороне лежал чужой взрослый самец с раздробленной частью лица. Чуть дальше — ещё одна чужая самка. Её бедро было вскрыто острым камнем, мясо снято длинными полосами. Так же были разделаны части тел моих сородичей.

Повреждения от гиен выглядели иначе: их зубы дробили, прокусывали и отрывали кость. Здесь же на костях были прямые резы. Возле одного фрагмента лежал хороший отщеп Скола, острый и почти не использованный. В нескольких шагах валялся природный осколок похуже, весь в засохшей крови. Победители взяли то, что оказалось под рукой, порезали мясо и бросили инструменты. Хороший камень для них не был вещью, которую стоило нести дальше. Нападавших было много, а мои успели убить только двоих. Следы ухода хорошо сохранились на мягкой земле под деревьями: здесь прошли взрослые, подростки и дети. Несколько особей были ранены и оставляли кровь. Они унесли с собой мясо.

Я положил кисть Тёплой рядом с челюстью Щербатого. Хотел собрать вокруг них камни, но остановился. Здесь уже хозяйничали гиены и птицы. Любая кучка только указала бы им место. Я запомнил место, хотя понимал, что к возвращению здесь может не остаться ничего, и пошёл по следу. Первый день преследования почти закончился, когда сухая трава слева от меня резко разошлась.

Я услышал шум и успел повернуться только потому, что старый хищник задел боком жёсткие стебли. Из травы вылетело большое пятнистое тело с длинными верхними клыками. Я не успевал ни отскочить, ни нормально ударить, поэтому выставил рогатину перед собой.

Я упал на спину одновременно с тем, как кошка навалилась на древко. Наконечник вошёл в грудь, поперечный упор ниже него остановился в шерсти и мясе. Тело ударило так сильно, что воздух вышибло из лёгких. Один коготь прошёл совсем рядом с лицом, а древко сломалось от удара.

Хищник дёрнулся, попытался подняться и рухнул набок. Я откатился, схватил камень и подошёл только после того, как движения прекратились.

Старая кошка была худой; на морде виднелись старые шрамы, один клык был сколот, а шерсть местами поредела. Возможно, нормальная добыча уже слишком часто уходила от неё. Мне повезло встретить её не днём раньше, когда дети шли рядом. Рогатина была сломана почти посередине. Я устроился у небольшого сухого русла, где нашёл прямые ветви и подходящее дерево для нового древка. Из сумки достал жилы, смолу и обсидиан. Нож висел на шее в ножнах из коры; его я снял только когда начал разделывать тушу.

Пока руки были заняты привычной работой, дыхание постепенно выровнялось. Я выбрал четыре прямые ветви примерно по полметра, выправил их, снял лишнее и подготовил небольшие наконечники. Обсидиан давал тонкие острые сколы. Там, где кромка получалась слишком хрупкой, я снимал мелкие чешуйки ретушью. Для рогатины сделал более крупный наконечник и закрепил ниже него короткий поперечный упор.

На секунду я снова подумал о копьеметалке. В прошлых телах я пробовал её десятки раз. Дальность росла, но эта кисть, плечо и вся механика броска не давали той точности, ради которой стоило носить лишнюю конструкцию. На пяти-шести метрах я попадал рукой лучше.

Мясо кошки я жарил небольшими порциями. Печень не тронул: без необходимости рисковать незнакомой дозой витаминов и паразитами не хотелось. Мышечное мясо прожарил тщательно, часть съел сразу, часть подсушил у огня и сложил в сумку. Когда третья порция почти дошла, из кустов донеслось знакомое хихиканье.

Я не стал спорить с гиенами за их будущий ужин. Пока первые серые тела ещё кружили на расстоянии, забрал мясо, оружие и ушёл. Чужую группу я настиг на следующий день. С возвышения их было удобно считать. Взрослые и подростки постоянно перемещались, дети путались между ними, поэтому я пересчитывал несколько раз. Получалось около тридцати восьми взрослых и подростков и примерно десяток детей.

Они не выглядели иначе, чем моя группа. Самки чистили детёнышей, Два подростка толкались возле дерева. Крупный самец отнял плод у более слабого, получил возмущённый крик и отошёл, когда рядом появились ещё двое. Неподалёку одна особь приглашала другую к грумингу. Кто-то отгонял ребёнка от еды. Они пользовались теми же простыми жестами, которые я видел всю жизнь. Я смотрел на них несколько часов и учился их распорядку. К вечеру группа распалась на несколько небольших партий, потом снова собралась. Утром часть ушла раньше остальных. Это было нормально для них. Они не держали плотный строй и не ждали каждого взрослого после каждой остановки. У ночёвки задержались пятеро. Две самки продолжали спать, Их взрослый самец уже проснулся, но сидел рядом и не торопил их. Совсем маленький детёныш лежал возле одной. Второй, примерно двухлетний, ворочался рядом с другой. Я дождался, пока основная масса уйдёт достаточно далеко. Самец сидел ко мне спиной. Я подошёл через кусты и ударил рогатиной справа под нижние рёбра. Он дёрнулся, издал короткий хрип и попытался повернуться. Двухлетний проснулся и открыл рот. Дротик вошёл ему в туловище прежде, чем крик стал громким. Одна самка проснулась от возни и поднялась навстречу мне. Я выхватил нож и ударил в грудь. Вторая уже тянулась к камню. Я схватил другой раньше и ударил её по голове. Потом стало тихо, если не считать младенца. Он цеплялся за шерсть матери и пищал. Я смотрел на него и видел Искорку у костра, Щербатого с разбитой десной, Тёплую, которая оттягивала детей от опасного места; я мог взять его. Тогда пришлось бы прекратить преследование, кормить, носить, защищать. Оставить здесь означало дождаться, пока его найдёт хищник, или позволить ему умереть от жажды и голода; я долго сидел рядом. Потом взял детёныша и закончил это быстро. Когда ушёл, я уже не мог говорить себе, что охочусь только на тех взрослых, которые били моих.