Низкое скрытное приближение через растительность и короткая атака из засады в художественной сцене опираются на общую функциональную аналогию с засадными крупными хищниками. Сравнение с леопардом относится прежде всего к способу приблизиться к добыче и совершить короткий бросок, а не к утверждению о близком родстве или идентичной технике охоты.

Реакция на деревянную палку также не может быть проверена по ископаемой летописи. В сцене предполагается лишь обычная способность животного переводить внимание и защитные движения на подвижный предмет, от которого оно получает удар.

Межгрупповые встречи

Социальная организация Kenyapithecus неизвестна. Для осторожной реконструкции можно использовать поведение современных человекообразных, особенно шимпанзе, у которых взаимодействие соседних сообществ часто начинается задолго до прямого физического контакта.

Громкие вокализации, вздыбленная шерсть, демонстративные приближения, тряска растительности и короткие выпады позволяют противникам оценивать друг друга и оказывать давление без немедленной драки. Это важно потому, что физический конфликт для крупного примата опасен даже при успешном исходе: укусы и повреждения конечностей способны резко ухудшить способность кормиться, лазать и уходить от хищников.

Использование палок в драке относится к альтернативной культурной истории героя. Оно не предполагает построения или коллективной военной тактики: отдельные животные просто применяют уже находящиеся в руках ветви для удара и сохранения дистанции.

Переходы между группами

Переход отдельных животных из одной социальной группы в другую распространен среди приматов, хотя конкретные закономерности сильно различаются между видами. У одних человекообразных чаще мигрируют самки, у других социальное устройство иное. Для Kenyapithecus подобные правила неизвестны.

Поэтому постепенное приближение взрослого пришельца, первоначальная агрессия, жизнь на периферии и последующее привыкание группы являются сравнительной реконструкцией, а не установленной особенностью именно этого вида.

Разница в оттенке и длине шерсти между двумя группами используется только как наглядный вариант внутривидовой изменчивости. Она не означает существования отдельных рас, подвидов или доказанных локальных морф.

Paradiceros mukirii

Из Форт-Тернана известен среднемиоценовый носорог Paradiceros mukirii. Это двурогая африканская форма Rhinocerotidae, входившая в состав местной фауны крупных травоядных.

Поведение конкретного вида непосредственно неизвестно. Современные носороги позволяют оценить общие возможности крупного тяжелого животного: быстрое ускорение на коротком расстоянии, опасность при близком неожиданном контакте и применение рога в атаке. Такая сравнительная аналогия не означает, что Paradiceros вел себя полностью так же, как современный черный или белый носорог.

Смертельная травма гоминоида рогом физически правдоподобна. Повреждение грудной или брюшной полости могло вызвать массивное внутреннее кровотечение, нарушение дыхания и смерть спустя некоторое время даже в том случае, если пострадавший пережил сам момент удара.

Глава 7. «Нет!»

Вид: Pierolapithecus catalaunicus

Время: около 11,9 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: территория современной Каталонии, район нынешнего Эльс-Осталетс-де-Пьерола

1

Рыжий хотел отнять у меня плод и даже не пытался скрывать намерение. Он сидел на соседней ветви, следил за моей рукой и понемногу подбирался ближе всякий раз, когда я отворачивался. До взрослого самца ему оставалось ещё несколько лет, поэтому всерьёз опасаться его я не собирался, но делиться тоже не хотел: плод оказался редкой удачей — крупным, мягким и уже достаточно спелым, чтобы не приходилось долго пережёвывать жёсткую мякоть.

Когда Рыжий наконец протянул руку, я отвёл её своей и одновременно сделал обычное предупреждающее движение. Молодой сразу посмотрел мне в лицо, ещё раз покосился на еду и отступил, не дожидаясь, пока просьбу придётся подкреплять зубами. Через некоторое время почти то же самое произошло выше: молодая самка полезла слишком близко к взрослой, та сначала отодвинула её ладонью, потом повторила движение резче, и этого оказалось достаточно, чтобы спор закончился без драки.

Подобные мелочи случались постоянно. Подросток приглашал другого играть, протягивая к нему руку и отдёргивая её, самка добивалась груминга прикосновением и поворотом корпуса, Кривой одним движением прогонял молодого со своей ветви, а если тот начинал наглеть, хватался за тонкий ствол и тряс его так, что дальнейшее обсуждение сразу теряло привлекательность. К вечеру я поймал себя на том, что почти весь день слежу за руками родни, хотя ничего необычного они не делали.

Именно это меня и зацепило.

Я понимал большую часть происходящего без перевода на человеческий язык. Мне давно не требовалось мысленно формулировать: «отойди», «иди сюда», «не трогай», «почеши здесь» или «я сейчас тебя укушу». Движение руки работало вместе с направлением взгляда, позой, расстоянием, звуками и всем, что случилось несколькими мгновениями раньше. Более того, я сам пользовался тем же набором приёмов настолько привычно, что обычно вообще не замечал этого.

Но когда-то замечал.

Вспоминать предыдущую жизнь было почти бесполезно. Там всё выглядело примерно так же. Прежние сородичи тоже касались друг друга, отталкивали, приглашали, угрожали, показывали направление и добивались внимания. Моё прежнее тело отличалось от нынешнего настолько мало, что изнутри перемена почти не ощущалась. Я умер, почти сразу оказался новорождённым, несколько месяцев провёл на матери, снова научился держать голову, цепляться за шерсть, ползать по ветвям, вырос — и продолжил жить среди существ, которых вчерашней родне можно было бы принять за близких родственников.

Для меня между двумя соседними воплощениями никакого огромного времени не проходило. Только смерть, затем очередное рождение. Миллионы лет возникали позже, если я пытался сложить в уме такое количество прожитых жизней, которое давно перестал считать.

Пришлось лезть в память значительно глубже, к тем временам, когда тело после человеческого ещё казалось мне чудовищно непривычным. Тогда я следил почти за каждым движением окружающих, потому что не понимал их автоматически. Жесты существовали уже у проконсулов, и без них социальная жизнь вообще была бы трудно представима, но в памяти та система выглядела беднее. Сейчас руками пользовались чаще, движения разнообразнее сочетались с позами и звуками, а иногда сородич менял жест, если первый не давал нужного результата.

Доказать эту разницу самому себе я, разумеется, не мог. Память не хранила полный каталог движений всех групп, через которые меня протащили миллионы лет. От одних жизней остались несколько особенно ярких эпизодов, от других — лица, запахи, боль, детёныши или способ смерти. Но постепенно менялось не только общение.

На толстых вертикальных стволах нынешнее тело чувствовало себя увереннее очень древних. Я легче удерживал корпус, свободнее перераспределял нагрузку между конечностями, мог дольше действовать одной рукой, пока остальные три держались за опору. Между двумя соседними жизнями такие различия терялись, зато при сравнении с первым памятным проконсулом становились заметными.

В человеческой жизни эволюцию рисовали рядами из нескольких существ. Одно стоит чуть сутулее, следующее уже прямо, потом появляется камень, потом копьё, и через несколько картинок обезьяна превращается в человека, которому осталось надеть брюки. В реальности всё происходило настолько медленно, что изнутри почти невозможно было назвать момент изменения. Каждый детёныш похож на родителей, каждое следующее тело — на предыдущее, а разница становится видна только тогда, когда сравниваешь не вчера и сегодня, а времена, между которыми успели прожиться тысячи жизней.

С собственными костями я ничего сделать не мог. С привычками родни иногда получалось.