Несколько недель я не пытался никого переучивать и просто наблюдал внимательнее прежнего. Если тот, к кому обращались, смотрел в другую сторону, сородич мог приблизиться, коснуться его или сменить положение. Если жест не давал результата, его повторяли, делали настойчивее или заменяли другим. Даже одинаковое движение значило не совсем одно и то же в разных обстоятельствах, однако цель часто была очевидна: один хотел добиться определённого поведения от другого и пробовал разные способы, пока не получал ответ.

Это уже было достаточно интересно.

Если за прошедшие эпохи жестовая система расширилась сама, можно было попытаться ей немного помочь. Не обязательно в одной жизни. Я давно привык к тому, что удачная идея может потребовать сотен или тысяч новых тел. Времени у меня было сколько угодно; настоящей проблемой оставалось придумать нечто настолько полезное, чтобы окружающие продолжили пользоваться им без моего участия.

Первые же попытки показали, что человеческое самомнение опять несколько опередило действительность.

Почти всё действительно нужное сородичи уже умели выражать.

2

Позвать к себе, предложить двигаться вместе, начать игру, получить груминг, отогнать, пригрозить, заставить увеличить расстояние или просто обратить на себя внимание — для каждого такого случая существовал один или несколько понятных способов. Они различались между сородичами и наверняка между группами, иногда менялись в зависимости от возраста и положения в группе, но свои задачи решали.

Переносить сюда человеческие жесты только потому, что я их помнил, было бессмысленно. Можно заставить Рыжего кивать, поднимать большой палец или складывать пальцы каким-нибудь особенно эффектным образом, однако после моей смерти всё исчезнет, если новое движение не даёт преимущества перед тем, что уже существует.

Больше всего меня заинтересовало отрицание.

Отказывать родня умела превосходно. Чужую руку можно было оттолкнуть, от нежелательного прикосновения отодвинуться, назойливого молодого ударить, на угрозу показать зубы или просто уйти. Но все эти ответы оставались тесно связаны с конкретной ситуацией. Мне хотелось проверить, получится ли закрепить одно движение, которое заранее будет означать не определённое действие, а более общее: прекрати то, что собираешься делать.

Для начала выбрал человеческое мотание головой. Не потому, что считал его естественным или врождённым знаком отрицания, а потому, что движение хорошо видно, оно не занимает руки и в нашей группе, насколько я замечал, не имело устойчивого самостоятельного значения.

Рыжий прекрасно подходил для опытов, потому что с пугающей регулярностью давал повод что-нибудь ему запрещать.

В следующий раз, когда он потянулся к моей еде, я дождался его взгляда и несколько раз повернул голову из стороны в сторону. Рыжий внимательно проследил за движением, после чего всё-таки схватил плод. Мне пришлось отобрать его обычным способом, и только тогда до молодого дошла действительно важная часть сообщения.

Я повторял то же неделями. Постепенно рука Рыжего стала задерживаться при одном движении головы, а потом он иногда прекращал попытку совсем. Радоваться было рано. Молодой вполне мог выучить очень узкое правило: если этот взрослый так делает возле еды, лучше не лезть.

Проверка появилась сама, когда Рыжий полез по тонкой ветви, уже заметно прогибавшейся под его весом. Я привлёк внимание и замотал головой. Он остановился, некоторое время смотрел на меня, потом продолжил путь, и почти сразу ветка треснула. Пришлось хватать его за шерсть на спине и тащить к себе, пока молодой не улетел вниз вместе с обломком.

Значит, общего «нет» пока не существовало.

Я стал связывать движение с другими запретами. Показывал его перед тем, как убрать руку Рыжего от моей палки, прежде чем оттащить его от раздражённой самки, не позволяя сунуться между двумя дерущимися взрослыми. В знакомых обстоятельствах он начал реагировать всё быстрее; совершенно новый случай по-прежнему мог оставить его равнодушным.

Настоящий интерес возник значительно позже, когда молодая самка, часто наблюдавшая за нами, мотнула головой своему детёнышу, полезшему к её еде. Движение получилось не совсем таким, как у меня, и я понятия не имел, что именно она связывает с ним. Однако специально её никто не учил.

Для продолжения этого хватало.

Следом я попытался сделать то же с «да» и довольно быстро понял, почему подобный знак здесь почти не нужен. Если меня приглашали идти и я соглашался, я шёл. Если позволял взять пищу, не мешал. Если хотел, чтобы мне перебрали шерсть, подставлял нужное место. Само действие отвечало быстрее дополнительного кивка.

Так у опытов появилось первое полезное правило: новое движение должно закрывать реальную дыру в существующем общении, иначе никакие тысячи повторов его не спасут.

Подходящую дыру вскоре обнаружили за меня.

Она появилась в виде небольшой стаи мелких, шумных и очень зубастых соседей.

3

Мелкие приматы жили неподалёку давно. Я видел похожих во множестве предыдущих жизней: лёгкие, быстрые, способные бегать по таким тонким ветвям, на которые взрослому нашего размера лучше было даже не смотреть с серьёзными намерениями. Пока еды хватало, столкновения редко заходили дальше криков, угроз и коротких погонь.

Плохой сезон быстро сделал отношения менее мирными.

Несколько привычных деревьев плодоносили хуже обычного, часть другой пищи закончилась раньше, и группе приходилось дольше задерживаться возле каждого хорошего кормового места. Молодые чаще крутились возле взрослых в надежде что-нибудь отнять, самки с детёнышами тратили больше времени на поиск еды, а Кривой однажды почти полчаса жевал жёсткую растительность, которую при нормальном выборе выбросил бы после первого укуса.

Поэтому, когда мелкие полезли на дерево, где мы уже кормились, никто не собирался уступать им половину урожая ради добрососедских отношений. Каждый плод, который они уносили, не доставался кому-то из наших, а после того как дерево будет объедено, придётся двигаться дальше, искать другое, чаще спускаться на землю и расходовать силы. Для хорошо накормленного человека потеря нескольких фруктов выглядела бы мелочью. Для группы диких приматов в неудачный сезон арифметика была значительно неприятнее.

Сначала я заметил несколько чужих морд справа. Пока взрослые рядом угрожающе двигались в их сторону, ещё двое появились выше, а затем мелкие полезли сразу с нескольких направлений. Один делал короткий выпад и отскакивал, второй в это время хватал плод, третий орал так близко, что в лицо летела слюна. В считаные минуты вся крона пришла в движение: ветки дрожали под десятками тел, листья осыпались вниз, недоеденные плоды срывались, молодые визжали, взрослые отвечали более низкими криками, и никто уже не мог спокойно следить сразу за всеми.

Один наглец выдернул плод почти из-под моей руки. Я бросился следом, но он мгновенно ушёл на тонкую ветвь. Опора прогнулась даже под его небольшим весом, однако расстояние казалось настолько маленьким, что я всё-таки полез дальше. Мелкий дождался почти до последнего, отступил ещё немного и показал зубы, прекрасно понимая: он сейчас находится там, где мне делать нечего.

Я перенёс вес вперёд ещё на полшага и почти сразу получил урок.

Второй чужак подскочил сбоку и вцепился мне в палец. Я дёрнул руку, едва не потерял опору и отступил к стволу, пока нападавший уже уносился вверх. Кожа оказалась прокушена неглубоко, но кровь появилась сразу, и палец начал неприятно ныть. Если бы зубы сомкнулись чуть ближе к суставу, несколько дней любая серьёзная нагрузка на кисть превратилась бы в мучение, а в нашем мире плохо работающая рука означала куда больше неприятностей, чем просто невозможность открыть банку.

Рыжий, в отличие от меня, урока не получил и продолжил погоню за одним из мелких. Ветка под ним раскачивалась всё сильнее, двое чужаков зашли с боков, один успел ухватить его за шерсть, второй щёлкнул зубами возле кисти. Молодой взревел и полез дальше, словно ярость внезапно уменьшила собственный вес.