Я поймал его взгляд и замотал головой, но знакомого движения оказалось недостаточно. Тогда пришлось хватать лежавшую рядом сухую ветку. На земле подобная палка давала неплохое преимущество, однако в кроне длинный конец постоянно цеплялся за листья и боковые побеги, а для хорошего замаха требовалась рука, которой самому было бы разумнее держаться. Тем не менее короткий тычок в морду заставил одного чужака отскочить, а второй получил по пальцам и разжал хват прежде, чем успел укусить.

Рыжий снова рванулся к самому концу ветви, и я уже собирался тащить его назад силой, когда взгляд зацепился за основание его опоры.

Мелкие уходили на тонкие ветви именно потому, что мы туда не могли добраться.

Но тонкая ветвь не висела в воздухе сама по себе. Её толстая часть начиналась прямо возле меня.

Я отбросил палку, перехватил ветвь обеими руками ближе к стволу и резко потянул вниз. Дальний конец просел, два мелких мгновенно прижались к опоре. Когда я отпустил её и дёрнул снова, один чужак потерял хват, сорвался, успел вцепиться одной рукой в нижний побег и повис, бешено работая ногами.

Рыжий тут же полез к нему.

На этот раз я не ограничился мотанием головы. Остановив молодого знакомым отрицанием, указал на толстую часть ветви и сам снова раскачал её. Рыжий проследил сначала за моей рукой, потом за болтающимся чужаком, но всё ещё собирался двигаться вперёд. Пришлось повторить движение ещё раз, после чего молодой наконец вернулся ближе к стволу, ухватился за ветку и дёрнул.

Под его весом опора заходила значительно сильнее.

Мелкий, только успевший забраться обратно, заверещал и перепрыгнул выше. Рыжий снова дёрнул ветвь уже без подсказки, а я впервые за всю эту драку почувствовал, что перестал просто отвечать на чужие выходки. Теперь преимущество лёгкого тела можно было частично обратить против владельца.

Кривой понял приём ещё быстрее. Увидев нас, он схватился за соседнюю ветвь и несколько раз сильно качнул её, заставив троих мелких уйти к стволу другого дерева. Несколько молодых повторили следом, хотя один особенно талантливый ученик попытался раскачивать ветвь, сидя почти на том же участке, который хотел трясти, и едва сам не свалился.

Палки тоже остались в деле, только теперь их назначение стало понятнее. Ими удобно было бить по пальцам, если чужак подходил слишком близко, тыкать в морду, сохраняя расстояние, или усиливать удар по тонкой ветке. Драться ими по-человечески на дереве никто не мог и не собирался. Любая попытка слишком широко размахнуться сразу напоминала, что вокруг полно других ветвей, а падение с высоты одинаково плохо относится и к победителю, и к проигравшему.

Через некоторое время мелкие начали приспосабливаться. Стоило справа ветвям заходить ходуном, как они уходили влево. Мы всей толпой бросались следом, после чего изгнанные справа возвращались туда и снова принимались за еду.

Так появилась следующая задача.

Мы научились выдавливать их с отдельной ветви, но всё ещё перемещались одной кучей. Во время очередной стычки я остановил Рыжего, показал влево и сам двинулся направо. Молодой, разумеется, полез за мной. Пришлось вернуть его, снова указать в другую сторону и повторить собственное движение. Через несколько мгновений Рыжий опять догнал меня, совершенно уверенный, что выполняет всё правильно.

В тот день ничего не получилось. В следующий — тоже.

Зато подходящих случаев было предостаточно. Я продолжал делать одно и то же каждый раз, когда мелкие разбегались по разным сторонам дерева. Иногда Рыжий оставался там, куда я показывал, случайно; потом начал делать это чаще. Я не представлял, существует ли в его голове что-нибудь похожее на абстрактное «ты — туда, я — сюда». Скорее всего, нет. Но знакомое сочетание драки, направления моей руки и собственного движения постепенно становилось привычным.

Через несколько месяцев мелкие, которых я теснил справа, снова привычно ушли влево и впервые наткнулись там не на пустые ветви, а на Рыжего. Молодой поднял крик, ухватился ближе к стволу и раскачал опору. Один чужак сорвался на нижнюю развилку и немедленно удрал вверх, остальные отступили.

Кормовое дерево осталось за нами, а через час самки и молодые спокойно ели плоды, ради которых мы устроили весь этот шум. Кривой перестал жевать жёсткую дрянь, мой прокушенный палец ещё ныл, зато Рыжий теперь поглядывал на тонкие ветви прежде, чем полезть следом за мелким.

Я не создал язык и даже новым «словом» происходящее назвать не мог. Просто в знакомой ситуации стало возможно за несколько секунд добиться от сородича того, на что раньше уходили толчки, крики и беспорядочная погоня.

Для одной жизни это уже выглядело неплохо.

4

За следующие годы мелкие никуда не исчезли, зато наши стычки перестали каждый раз превращаться в одинаковую свалку. Молодые видели, как взрослые раскачивают ветви, и постепенно перенимали приём. Жест направления понимали хуже, однако рядом с Рыжим несколько молодых начали уходить в нужную сторону уже потому, что двигался он. Мотание головы распространялось ещё медленнее, но возле еды его использовали несколько сородичей, а сам Рыжий всё чаще останавливался после этого движения и в других обстоятельствах.

Я больше не пытался решить, имеется ли у него в голове настоящее человеческое «нет». В практическом смысле вопрос становился не таким важным. Если знакомое движение вовремя останавливало опасное действие, оно уже приносило пользу.

Последняя большая драка с мелкими началась после нескольких дней сильных дождей. Ручьи разлились, низкие места пропитались водой, часть привычных переходов по земле пришлось обходить, а с ветвей осыпалось много зрелых плодов. Когда чужаки добрались до одного из немногих хорошо сохранившихся кормовых деревьев, наши встретили их особенно зло.

Первый молодой мелкий пронёсся по ветке над моей головой и выхватил плод у самки прежде, чем та успела сомкнуть пальцы. Следом появились ещё несколько, и почти сразу вся крона снова зашумела. Мокрая кора скользила под ладонями, листья хлестали по морде, ветки дёргались под тяжестью прыгающих тел. Молодой из наших получил укус в кисть, отшатнулся и удержался только второй рукой. Я ударил короткой палкой по пальцам чужака, слишком близко сунувшегося к толстому стволу, а затем перехватил соседнюю ветку и начал раскачивать двух мелких, ушедших к её концу.

Рыжий действовал справа. Когда несколько чужаков попытались обойти нас слева, мне хватило одного движения рукой: молодой сразу сместился туда, а я продолжил теснить свою часть группы в противоположном направлении. За годы наши примитивные приёмы успели стать достаточно привычными, чтобы в знакомой драке не требовалось долго объяснять, кто и куда должен двигаться.

Мелкие тоже не стояли на месте. Они быстрее меняли ветви, нападали сразу с нескольких сторон и старались заставить нас снова разойтись по всей кроне. Один проскочил между Кривым и молодой самкой, другой тут же полез следом, и в образовавшейся толкотне самку с детёнышем постепенно вытеснили к наклонному стволу, уходившему почти к самой земле.

Мы уже начинали брать верх, когда один из чужаков внезапно замолчал.

Он сидел ниже остальных, плотно прижавшись к ветви, и смотрел в заросли. Через мгновение двое других забыли про еду и полезли вверх, издавая совсем не те звуки, которыми только что обменивались с нами. Перемена оказалась настолько резкой, что даже самые разгорячённые молодые начали поглядывать вниз.

Запах крупного хищника пришёл одновременно с движением мокрых кустов.

Зверь появился между стволами почти без шума. Тяжёлая передняя часть тела, массивная голова и длинные верхние клыки были достаточным основанием немедленно уходить выше, не тратя время на попытку вспомнить название. Наши и мелкие одновременно полезли в крону, и на несколько мгновений недавние противники перестали существовать друг для друга.

Одному чужаку не хватило нескольких секунд. Он метнулся от земли к ближайшему стволу, но хищник настиг его коротким броском и передней лапой сбил на мокрую почву прежде, чем тот успел ухватиться за кору.