Рядом я сложил новую пирамидку. Череп нынешнего тела лёг сверху плохо, поэтому пришлось немного раздвинуть камни и выбрать другую опору. Несколько раз я отходил на пару шагов, проверял, заметен ли знак из-под навеса, затем вернулся и добавил ещё один плоский камень в основание.

Теперь здесь снова оставался мой ответ на случай, если Счастье когда-нибудь доберётся до этого навеса. Ничего, что могло бы быть её ответом мне, вокруг по-прежнему не было.

4

Группа оставалась в горах ещё несколько дней, и я продолжал проверять подходящие места, но ни одна новая кучка камней больше не заставила сердце ускориться. Зато в стенке одного размытого склона мне попался материал, который выглядел слишком необычно, чтобы пройти мимо. В рыхлой выветренной породе сидели светлые неправильные куски; часть заполняла небольшие полости, часть отделялась вместе с окружающей массой. На свежем изломе один обломок оказался молочно-полупрозрачным, а после воды внутри появились слабые цветные вспышки.

Опал был первым словом, которое предложила человеческая память, и на этом я решил остановиться. Ошибаться в названии камня значительно безопаснее, чем в съедобности растения или поведении хищника.

Я выбрал несколько наиболее плотных кусков, смыл рыхлую породу и понёс их обратно. Один молодой самец немедленно попытался отнять самый блестящий, покрутил в пальцах, попробовал зубами и потерял интерес, когда выяснилось, что находка не еда и не особенно хороший ударник. Мне камень тоже не обещал ничего полезного в ближайшие несколько миллионов лет, однако именно поэтому выбрасывать его было особенно жалко.

Счастье на этом месте наверняка показала бы мне, что сумка уже тяжёлая. Я бы напомнил ей о наших старых тайниках и о том, что редкий красивый камень когда-нибудь может оказаться полезнее, чем кажется сейчас; она, скорее всего, снова пожала бы плечами, как делала прежде, когда спорить со мной было уже бессмысленно.

После нескольких таких воображаемых реплик я прекратил разговор: отвечать самому за двоих становилось всё труднее.

В последний день я вернулся к защищённой нише выше основного пути, расширил существовавшее углубление и сложил туда камни. Сверху легли несколько тяжёлых обломков породы, которые одному взрослому примату ещё можно было сдвинуть, но случайное копыто или любопытная морда вряд ли стали бы разбирать без причины. Запоминать отдельный куст или дерево я не пытался. Вместо этого несколько раз прошёл от русла до навеса, связывая место с изгибом склона, характерной тёмной стеной и двумя соседними ложбинами.

Если через несколько тысяч жизней рельеф останется узнаваемым, у меня будет шанс найти тайник. Если нет, гора получит несколько красивых камней обратно и ничего существенного в мире не изменится.

На следующий день кормовые участки повели родню обратно вниз, и горы остались позади.

5

Голод пришёл не сразу, но к концу сухого сезона стал достаточно заметным, чтобы взрослые перестали долго спорить из-за мелких вещей. Плоды на привычных участках закончились, свежих побегов оставалось меньше, а возле воды собиралось всё больше животных. Мы уходили дальше от русел, возвращались к жёстким корням, разбирали сухую древесину ради личинок и тратили на кормление почти весь световой день.

Крупных птиц я начал отслеживать автоматически. Они появлялись высоко, расходились широкими кругами над открытой местностью и обычно не заслуживали внимания, пока несколько особей не начинали снова и снова возвращаться к одной точке. В такое утро я заметил сначала двух, затем ещё трёх птиц, которые снижались за невысоким гребнем и ненадолго исчезали из виду.

Я изменил направление раньше, чем остальные. Несколько родственников продолжили к знакомым кустам, но молодая самка с детёнышем пошла следом, затем повернул крупный самец, а ещё через несколько минут большая часть группы уже двигалась за нами. За многие жизни родня достаточно часто убеждалась, что мои странные отклонения иногда заканчиваются едой, и нынешние не были исключением.

Ещё до вершины гребня до нас дошёл тяжёлый запах падали, а за ним показалась туша: крупное рогатое животное, похожее общим сложением на очень большую импалу, хотя человеческие названия здесь снова приносили меньше пользы, чем острый нож. Брюхо уже начало раздуваться, на морде и вокруг глаз работали птицы, но толстая кожа на боку оставалась почти целой.

Но птицы оказались не единственными, кто нашёл тушу раньше нас: на другой её стороне уже кормилась чужая группа. Их оказалось больше, чем нас, и сначала внимание ушло именно на число: взрослые поднимали головы один за другим, молодые отходили за старших, несколько самок с детьми сместились дальше от туши. Затем я заметил то, что заставило смотреть уже не на расстановку тел, а на сами тела.

Похожее сочетание пропорций я носил прежде. Не в одной какой-то особенно памятной жизни, которую можно было извлечь целиком, а много раз, среди огромного количества воплощений, где отдельные ощущения накладывались друг на друга. Мне были знакомы их шаг, положение корпуса во время остановки, то, как нога принимала вес при повороте и как рука освобождалась во время спокойного движения по земле. Разница с нынешней роднёй была небольшой настолько, чтобы человек без измерений легко ошибся, и всё же для меня она складывалась из слишком большого телесного опыта.

Таксономическое название я оставил будущим специалистам. Сейчас перед нами стояла другая группа гоминин, и она уже считала тушу своей.

У нескольких взрослых находились палки. Я сначала решил, что их подобрали только что возле места кормёжки, но одна оказалась заметно обтёрта у хвата, на другой не было свежих боковых веточек, а старый слом на конце успел потемнеть. Эти вещи носили с собой.

Обтёртые хваты и старые сломы заставили меня ещё раз присмотреться к палкам, но почти сразу молодая самка возле туши подняла кисть и отвлекла внимание совсем на другое.

Движение заняло всего несколько мгновений: пальцы сложились, рука ушла к соседней особи, затем повторила форму чуть ниже. Большая часть жеста могла быть обычной приматной коммуникацией, если бы я не знал его слишком хорошо.

Я показал тот же знак себе на уровне груди, почти не двигая рукой.

Форма совпала настолько точно, что я продолжил следить уже только за её руками. Через несколько секунд другой взрослый использовал ещё один элемент, теперь уже настолько специфический, что списать всё на случайность стало трудно. Значение было упрощено, контекст отличался от того, как пользовались им мы со Счастьем, никакой длинной фразы после него не последовало. Сохранился не язык, а несколько его деталей, встроенных в обычные сигналы группы.

Я забыл на время и про тушу, и про голод.

Когда-то эти движения мог принести сюда я. Они могли пройти через десятки групп вместе с переселявшимися особями, меняясь по дороге. Могла существовать цепочка, в которой моё участие вообще затерялось настолько давно, что восстановить её было невозможно.

Оставалась и ещё одна возможность, от которой я никак не мог отвлечься: когда-то здесь могла жить Счастье. Чужая самка снова показала знакомый жест и полезла к вскрытой части живота, отталкивая молодого локтем. Никакого сообщения для меня в этом не было. Она не знала ни Радость, ни Счастье, ни то, почему один чужой самец вдруг перестал следить за мясом и уставился на её руки.

Ответ находился где-то в тысячах умерших жизней, и получить его было не у кого.

Громкий крик крупного самца вернул меня к более срочной проблеме.

6

Сначала обе группы делали всё, чтобы драка не началась. Наш самый крупный взрослый вышел вперёд, распушил шерсть и ударил палкой по земле; с другой стороны ему ответили криками, резкими приближениями и несколькими ударами по туше. Молодые держались позади, самки с маленькими детьми постепенно смещались к краям, а взрослые то сокращали расстояние, то снова отходили.

Если бы еды вокруг хватало, кто-нибудь отступил бы раньше. Сейчас за спиной у нас оставалось несколько плохих кормовых дней, а перед глазами лежала масса мяса, которую никто не хотел уступать после первого же крика.