Основание было сделано хорошо. Несколько толстых побегов образовывали опору, поверх них лежали более тонкие, причем часть была заведена под естественные развилки так, чтобы меньше разъезжаться. Край со стороны открытого пространства получился чуть выше, поэтому мать, перевернувшись на бок, не скатывалась наружу, а слой листвы сверху неплохо распределял давление.

Когда-то я был невероятно горд тем, что догадался согнуть несколько веток и устроить себе место, на котором можно спать, не рискуя ночью свалиться вниз. Первые мои конструкции кололи бока, расползались, проваливались и выглядели так, словно дерево пытались избить растительностью. Под конец той жизни некоторые сородичи уже делали площадки лучше меня, а в следующих воплощениях я видел самые разные продолжения этой идеи: где-то она исчезала, где-то сохранялась в примитивном виде, где-то появлялись приемы, которых я сам никогда не использовал.

Здесь было особенно интересно потому, что прежде я в этой группе не рождался. Место не вызывало никакого узнавания, взрослые были чужими, маршруты тоже, а устройство гнезд заметно отличалось от тех вариантов, которые я когда-либо пытался внедрять лично. Через несколько недель я убедился, что хорошая ночевка не случайность: некоторые площадки ремонтировали, удобные развилки использовали снова, а отдельные конструкции были настолько удачными, что я сам с удовольствием устраивался на них, когда подрос.

У меня оставалось два объяснения, и ни одно нельзя было проверить. Возможно, когда-то согнутые мною ветви действительно отправились путешествовать от группы к группе, пережили множество поколений и по дороге улучшились. С тем же успехом другие обезьяны могли независимо обнаружить потрясающий инженерный принцип, согласно которому на ветке спать удобнее, если предварительно положить на нее еще несколько веток.

Раньше второе объяснение задело бы мое самолюбие. Теперь наоборот: я слишком долго пытался лично тащить мир вперед и успел понять, насколько хороша новость, что мир иногда способен двигаться без меня.

Когда позже я нашел особенно удачный способ завести боковую ветвь под развилку и повторил его на собственной площадке, получилось лучше, чем обычно. Несколько миллионов лет назад я учил обезьян строить кровати, а теперь сам воровал их усовершенствования. Ситуация мне нравилась.

3.

Новое тело начало предъявлять собственные требования, когда я перестал постоянно держаться за мать и стал передвигаться сам. Накопленный опыт помогал значительно больше, чем в первой жизни: я уже не пытался заставить каждую конечность вести себя по-человечески, сначала проверял, какие движения она выполняет естественно, а потом подстраивал намерения под имеющуюся конструкцию.

И все же однажды я полез за плодом по ветви, которая по старой привычке показалась достаточно надежной. Перенес вперед руку, поставил стопу, добавил вес корпуса, и опора ушла вниз сильнее ожидаемого. Я мгновенно прижался к ней всем телом, перенес вес назад и только после этого медленно вернулся к основанию.

Мать сидела неподалеку и продолжала есть, не выказывая ни малейшего намерения спасать взрослевшего идиота от результатов его расчетов.

С тех пор я осторожнее относился к периферии кроны. Тело было заметно крупнее многих прежних, поэтому тонкие ветви приходилось оценивать иначе; при этом по деревьям оно двигалось вполне уверенно, стопы участвовали в хвате и опоре, руки прекрасно цеплялись, а привычное человеческое разделение на «руки для работы» и «ноги для передвижения» снова оказывалось скорее вредной установкой.

С возрастом стали заметны массивные челюсти и общая крепость жевательного аппарата. Жесткая растительная пища не вызывала особых проблем, но делать из этого точный таксономический вывод я не собирался. За прожитые эпохи я окончательно убедился, что школьная память — плохая замена специалисту, особенно если специалисту пришлось бы определять вид, глядя изнутри собственной морды.

Группа постепенно перестала быть набором безымянных фигур. Крупного взрослого самца я назвал Хозяином, потому что он вел себя так, словно лично зарегистрировал права собственности на каждый плод, каждую самку и половину деревьев в округе. Молодой самец примерно моего возраста был тощим, быстрым и обладал болезненной потребностью вмешиваться во все чужие занятия, поэтому стал Шустрым. Еще была молодая самка, которую я окрестил Тихой: в отличие от большинства родственников она не считала каждую перебранку достаточным основанием для собственного участия.

А потом я снова столкнулся с проблемой, которая раздражала меня уже множество жизней.

4.

Мы кормились сравнительно невысоко, несколько особей спустились на землю, когда справа раздался резкий тревожный вопль. Ближайшая самка прижала детеныша к животу, молодые задергались между ветвями, Хозяин вытянул шею и уставился в кусты, а я автоматически начал одновременно искать угрозу и смотреть, куда движутся остальные.

Смысл крика оставался старым и до боли знакомым: произошло что-то плохое.

Через несколько секунд растительность разошлась, и внизу показался крупный четвероногий хищник с тяжелым корпусом и вытянутой мордой, в котором человеческая память пыталась одновременно увидеть собаку и медведя. Я не стал выяснять, насколько удачно это сравнение, а вместе с остальными полез выше.

Когда зверь прошел под деревьями и исчез, я еще некоторое время сидел наверху, слушая возбужденные переклички группы. Именно такие случаи когда-то и заставили меня впервые задуматься о разных тревожных сигналах.

Идея была настолько очевидной, что первые неудачи казались почти оскорбительными. Если снизу идет крупный хищник, нужен один звук; если опасность появляется сверху — другой; если среди ветвей лежит змея — третий. В человеческой голове я мог назначить хоть три буквы алфавита и расписать инструкции на отдельном листе.

Речевой аппарат имел свое мнение.

В одних прежних телах мне удавалось произвести несколько вариантов тревожных вокализаций, но при попытке сознательно разделить их два звука получались почти одинаковыми, а третий отличался главным образом громкостью. В других телах различия были заметнее, зато окружающие относились ко всем вариантам одинаково: кто-то испугался, значит, нужно насторожиться, а подробности выясним сами.

Случались особенно обидные провалы. Я месяцами использовал один и тот же крик при появлении наземных хищников, после чего молодой самец воспроизводил его при виде крупной птицы, а через несколько дней другая особь применяла тот же звук во время драки. К концу таких экспериментов получалось, что я создал не систему сигналов, а еще один способ шуметь.

Поэтому сейчас мне не пришло в голову торжественно «изобрести язык». Вместо этого я решил сначала выяснить, какие различимые звуки вообще способен стабильно выдавать новый рот.

5.

Следующие дни со стороны наверняка выглядели странно. Я уходил чуть в сторону от группы, садился на ветке и перебирал естественные вокализации, которые уже слышал у себя и окружающих: короткие резкие выкрики, более протяжные варианты, хриплые серии, высокий тревожный звук.

Шустрый обнаружил меня почти сразу. Сел напротив и стал наблюдать.

Я коротко крикнул, он наклонил голову. Попробовал другой звук — Шустрый приблизился. Третью вокализацию он воспринял как приглашение к контакту и протянул руку, после чего я оттолкнул ее. Он обиделся, закричал сам, и некоторое время мы по очереди орали друг на друга, пока проходившая взрослая самка не посмотрела на нас таким образом, что даже без языка ее мнение было совершенно понятно.

Несмотря на участие коллеги, эксперимент оказался полезным. В этом теле несколько естественных звуков различались заметнее, чем во многих прежних воплощениях. Свободно создавать новые я по-прежнему не мог, зато способен был сознательно выбирать между несколькими готовыми вариантами.

Мне оставалось только дождаться настоящей угрозы и перестать радоваться возможности, что рядом скоро появится кто-нибудь желающий меня съесть.