Первым мне попался наземный хищник. Его темный корпус мелькнул между деревьями, тело мгновенно приготовило привычный тревожный вопль, но я подавил автоматическую реакцию и выдал заранее выбранный короткий резкий звук, после чего сразу полез вверх.

Никакого мгновенного понимания не возникло. Ближайшие особи подняли головы, Шустрый посмотрел на меня и двинулся следом, мать с детенышем сначала увидела хищника сама и лишь потом рванула к стволу. Хозяин задержался дольше всех, словно окружающая пищевая цепочка обязана была учитывать его социальный статус.

С точки зрения создания системы результат был почти нулевым, зато теперь появилась первая точка, которую можно было повторять.

6.

Следующие месяцы я использовал один и тот же сигнал всякий раз, когда возникала настоящая угроза снизу, и каждый раз сам немедленно уходил выше. Постепенно появились изменения, слишком мелкие, чтобы радоваться им после первого случая, но достаточно устойчивые, чтобы продолжать.

Однажды Шустрый полез к стволу сразу после звука, не успев разглядеть хищника. Молодая самка сначала прижала детеныша, затем быстро поднялась на несколько ветвей и только оттуда стала искать причину тревоги. Хозяин по-прежнему предпочитал лично удостовериться, что событие достойно его внимания.

Я не спешил считать задачу решенной. Раньше бывало, что группа просто запоминала конкретную особь как надежного наблюдателя: когда орет этот странный самец, вероятно, имеет смысл посмотреть, куда он сейчас побежит. Стоило ему исчезнуть — вместе с ним исчезала и связь.

Настоящим успехом был бы момент, когда нужный звук использует кто-то другой.

До него было далеко, зато появилась возможность начать второй эксперимент.

Однажды днем мы кормились в довольно открытой верхней части крон. Тихая внезапно замерла с недожеванным куском во рту и подняла голову. Я проследил за ее взглядом и увидел большую птицу, проходившую достаточно низко.

Выдал второй сигнал — более высокий и протяжный — и сразу двинулся внутрь кроны.

Шустрый услышал тревогу и сделал именно то, чему я так старательно учил его последние месяцы: полез вверх.

Пришлось вернуться, дернуть его за бок и самому уйти ниже под густые ветви. Шустрый заверещал, попытался вырваться, но в этот момент тень птицы прошла над верхушками, несколько взрослых тоже спрятались, и ученик наконец последовал за ними.

Когда опасность миновала, он спокойно уселся рядом и начал вычесывать плечо, словно ничего особенного не произошло.

Тогда я впервые ясно увидел промежуточный результат. Шустрый пока не усвоил, что первый сигнал связан с наземным хищником. Он усвоил более простое правило: если я кричу определенным образом, обычно полезно двигаться вверх. Для одного типа угроз этого хватало; для другого могло оказаться опасно.

7.

Воздушный сигнал закреплялся медленнее. Птицы появлялись реже, а одинаковых ситуаций почти не было: одна проходила высоко и не вызывала особой реакции, другая приближалась слишком близко, третью замечал кто-нибудь раньше меня. Приходилось выбирать случаи осторожно, потому что за прежние жизни я научился еще одной неприятной вещи: если использовать условный сигнал слишком часто и без достаточной причины, он быстро превращается в обычный шум.

Поэтому я перестал кричать при любом подозрительном движении наверху. Настоящая угроза — сигнал. Что-то далеко в небе — молчание. Шорох в листве — сначала убедиться.

Шустрый долго не понимал такой избирательности, зато спустя несколько месяцев число ошибок стало уменьшаться.

Третью ситуацию предоставила змея.

Она лежала на толстой ветви почти неподвижно, и заметил я ее лишь потому, что на чешуе странно блеснул свет. Молодая самка находилась всего в нескольких шагах. Я резко отступил, выдал выбранную короткую хриплую серию и продолжил смотреть на опасное место.

Самка повернула голову на звук, проследила направление моего взгляда и мгновенно отшатнулась, подтягивая детеныша к себе. Еще несколько особей заметили ее движение, затем саму змею, и через несколько мгновений вокруг ветви образовалось свободное пространство.

В памяти всплыла ночь первой памятной жизни, когда питон уже обвил детеныша прежде, чем группа поняла, что происходит. Здесь опасность еще никого не коснулась, а несколько особей уже знали, от какого места следует держаться подальше.

Именно это было нужно.

Третий сигнал оказался сложнее первых двух, потому что за ним не следовало одного простого движения. Наземный хищник толкал группу выше, птица — глубже под прикрытие, а змея требовала одновременно увеличить дистанцию и понять, где именно она находится. Однако даже частичная связь была полезнее общего панического вопля.

8.

Через некоторое время три сигнала начали существовать достаточно устойчиво, чтобы окружающие смогли испортить их без моей помощи.

Шустрый оказался главным специалистом.

Однажды он увидел крупную, но совершенно безобидную птицу, сидевшую неподалеку, и выдал воздушный сигнал. Группа отреагировала превосходно: Тихая ушла под листья, две матери потащили детенышей внутрь кроны, а я сам спрятался раньше, чем успел рассмотреть предполагаемую угрозу.

Когда выглянул, птица по-прежнему спокойно сидела на ветке и не проявляла интереса к приматам.

Я посмотрел на Шустрого. Он смотрел на птицу. Птица смотрела на нас.

Подойти к ученику и объяснить, что объект классифицирован неверно, было невозможно. Если ударить его, он поймет только, что меня почему-то разозлил эпизод с птицей, но не обязательно свяжет наказание с ошибочным сигналом.

Через несколько недель он выдал змеиный крик при виде длинной свисающей лианы. На этот раз я не выдержал и швырнул в него кусок плода, однако Шустрый увернулся, а воспитательная ценность эксперимента осталась сомнительной.

И все же именно эти ошибки впервые дали мне то, чего раньше не хватало. В обоих случаях остальные реагировали на звук, который издавал не я. Они не смотрели, куда я двигаюсь, не ждали моей реакции и не требовали моего участия.

Шустрый применял сигнал неправильно, но сам факт применения означал, что он перестал быть исключительно моей привычкой.

Теперь возникла более сложная задача: добиться не только распространения звука, но и сохранения его значения.

Словами исправить ошибки нельзя было, а наказание легко связывалось не с тем действием. Оставалось то, что работало с самого начала: самому использовать каждый сигнал максимально последовательно и позволить реальным последствиям постепенно отсортировать удачные реакции от неудачных.

Это было мучительно медленно, зато впервые казалось возможным.

9.

Настоящий успех случился утром у неглубокого русла, когда я был занят мягкими плодами и почти не следил за окружающими.

Справа раздался крик Шустрого — тот самый короткий наземный сигнал. Я выпустил плод, развернулся к стволу и начал подниматься вместе с несколькими другими особями. Только оказавшись на толстой ветви выше, оглянулся вниз и увидел темного хищника, который шел вдоль русла, обнюхивая землю.

До этого момента я его не замечал.

Шустрый сидел на соседнем дереве и смотрел не на меня, а именно на зверя.

Получалось, он увидел угрозу сам, подал нужный сигнал, а я выполнил правильное действие раньше, чем собственными глазами получил подтверждение.

Я еще несколько секунд смотрел на хищника, затем перевел взгляд на Шустрого, который уже вернулся к кормлению и совершенно не интересовался историческим значением собственного поступка.

Для меня же разница была огромной. Раньше передача навыка в конечном счете опиралась на наблюдение: другой видел, как я сгибаю ветку, и повторял; видел, куда я смотрю, и тоже находил опасность; замечал мое бегство и двигался следом. Сейчас между событием и моим действием впервые встало сообщение другого существа.

Я полез наверх раньше, чем увидел причину, потому что поверил его крику, и, естественно, почти сразу решил, что теперь способен изобрести язык.