10.

Если три значения начали работать, человеческая логика требовала продолжения. Почему бы не добавить пищу, воду, направление движения, «иди сюда», «уходи», «дай» и еще десяток полезных вещей?

Я даже распределил их по предполагаемой важности и начал с еды.

Нашел хорошие плоды, выбрал четвертый звук и несколько раз воспроизвел его перед кормлением. Шустрый пришел первым, затем появились еще две особи, и некоторое время мне казалось, что все идет прекрасно.

Проблема обнаружилась, когда я повторил сигнал без еды рядом. Шустрый подошел, проверил мои руки, убедился в отсутствии интересного и ушел. Во второй раз вообще не отреагировал.

Тогда стало очевидно, что раньше он приходил не потому, что звук означал «пища». Он видел мое возбуждение, направление движения, плод в руке, замечал действия остальных и прекрасно понимал ситуацию без всякого словаря.

С водой получилось еще хуже: знакомый маршрут, запах и шум источника давали группе гораздо больше информации, чем мои вокальные эксперименты. Попытка создать «иди сюда» провалилась окончательно. Пока я сам двигался к другой особи, она реагировала на приближение; когда оставался на месте и просто воспроизводил выбранный звук, значение растворялось.

Кроме того, снова проявилось физиологическое ограничение. В спокойном состоянии я мог воспроизводить несколько дополнительных вариантов, но стоило возбудиться, испугаться или торопиться, как гортань возвращалась к привычным шаблонам, а два придуманных мною «слова» становились настолько похожими, что я сам не всегда был уверен, какое собирался произнести.

Человеческий мозг без труда составлял словарь, однако обеспечить его подходящим речевым аппаратом не мог.

Три тревожных сигнала имели преимущество, которого не было у моих новых изобретений: каждый из них постоянно подкреплялся событием с очевидными последствиями. Крик, хищник, правильное движение, сохраненная шкура. Связь повторялась сама собой и не требовала объяснения.

Между таким сигналом и человеческой речью лежала пропасть, которую не удавалось перепрыгнуть одной хорошей идеей.

Через несколько недель я снова оставил язык будущему.

11.

Жизнь тем временем продолжалась независимо от моих экспериментов. Я вырос, Хозяин перестал относиться ко мне как к безобидному молодняку и периодически напоминал о собственном положении. Несколько столкновений закончились для меня сравнительно удачно, если считать удачей содранную шерсть, болезненное плечо и своевременное решение отступить до того, как спор станет принципиальным.

Человеческому самолюбию за прошедшие жизни пришлось научиться уживаться с простой мыслью: иногда убежать от более сильной обезьяны разумнее, чем погибнуть, защищая абстрактное достоинство.

Тихая постепенно стала проводить рядом больше времени. Мы кормились неподалеку, ночевали на соседних площадках, вычесывали друг друга, а потом отношения перешли в ту стадию, к которой новое тело стремилось значительно раньше сознания. За предыдущие воплощения я уже перестал устраивать внутренний моральный суд по каждому такому поводу.

Через некоторое время у Тихой появился детеныш. Доказать собственное отцовство я не мог и не пытался, но малыш постоянно вертелся рядом, я защищал его, ловил прежде, чем он успевал свалиться, и терпел его присутствие даже ночью. За привычку подавать голос по любому поводу он получил имя Писклявый.

Особенно интересно было наблюдать, как он осваивает тревожные сигналы. Никто не проводил с ним уроков. Когда Шустрый подавал воздушный крик, Тихая уходила под плотные ветви, и детеныш отправлялся вместе с ней. После наземного сигнала взрослые двигались вверх, а он видел это с самого рождения. Змеиный заставлял мать отступить от определенного места и внимательно туда смотреть.

Для Писклявого система не была чьим-то изобретением, она просто существовала.

Тогда я впервые понял, насколько важной оказалась эта разница. В первых попытках мне приходилось переучивать взрослых, уже имевших собственные реакции. Детеныши росли внутри новой связи между звуком и действием и накапливали ее вместе со всем остальным опытом.

Писклявый сначала путал сигналы, иногда пытался повторять их в совершенно неподходящие моменты, но год за годом ошибок становилось меньше.

12.

Однажды он заметил змею раньше меня.

Мы двигались по относительно плотной кроне, когда Писклявый резко остановился, отступил на несколько шагов и выдал звук, достаточно похожий на третий сигнал, чтобы я автоматически начал искать место, от которого он отходит.

На ветви действительно лежала небольшая змея. Для взрослого она, возможно, не представляла серьезной опасности, однако детеныш держал дистанцию и следил за ней ровно так, как видел у старших.

Я приблизился осторожно и поймал себя на том, что никогда специально не обучал его этому сигналу. Да, он слышал меня, но значительно чаще к тому времени слышал Шустрого, Тихую и других взрослых, которые уже пользовались собственными вариантами.

Передача перестала быть прямой цепочкой от меня к ученику. Теперь ученик мог научить следующего.

Через несколько сезонов стало трудно понять, кто у кого перенял конкретную форму. У Шустрого наземный сигнал постепенно сократился, Тихая иногда добавляла второй элемент, а один молодой самец произносил воздушный крик заметно выше моего. Сначала меня раздражало отклонение от первоначального варианта, затем я понял очевидное: если окружающие правильно реагируют, точное копирование звука не требуется.

Более того, сокращенный наземный сигнал Шустрого оказался удобнее при внезапной угрозе, и несколько молодых переняли именно его. Через некоторое время я и сам стал использовать похожий вариант.

Получалось забавно: я придумал стандарт, пользователи начали менять его без разрешения, после чего автор обнаружил, что одна из новых версий лучше исходной.

Несколько миллионов лет в обезьяньем теле не избавили меня от бюрократических наклонностей, но хотя бы научили иногда признавать чужие улучшения.

13.

Особенно любопытный случай произошел при встрече с соседней группой.

Мы периодически пересекались возле воды и кормовых участков. Обычно дело ограничивалось демонстрациями, криками и перемещениями по ветвям, поскольку настоящая драка была слишком опасным способом выяснять отношения. Молодые самцы иногда уходили к чужим, иногда появлялись новые, и границы между группами оказывались менее неподвижными, чем казалось в детстве.

В тот день две группы подошли к воде почти одновременно. Хозяин, который еще сохранял достаточно сил, выдвинулся вперед вместе с несколькими взрослыми самцами, чужие ответили тем же, и некоторое время все громко объясняли друг другу, кому именно принадлежит окрестность.

Потом в кустах появился хищник. Первым его заметил кто-то из чужих, и раздался короткий крик, не совпадавший с нашим наземным сигналом полностью, но подозрительно похожий по структуре. Часть наших сразу двинулась выше, чужие сделали то же, и я последовал за ними, увидев самого зверя уже потом.

Когда опасность ушла, меня интересовала не территориальная перепалка, а чужой сигнал. Раньше в этой группе я, насколько помнил, не рождался. Зато несколько сезонов назад один молодой самец ушел от нас примерно в том направлении и вполне мог принести привычку с собой.

Могла существовать и независимая местная система. Я уже слишком хорошо усвоил урок гнезд, чтобы автоматически объявлять каждое полезное поведение результатом собственной деятельности. Однако позже с чужой стороны прозвучал еще один тревожный крик, после которого несколько особей ушли из открытой верхней части кроны.

Это ничего не доказывало, но допускало приятную возможность: сигналы могли путешествовать между группами так же, как, возможно, когда-то путешествовали способы устраивать ночевки.

Мне было достаточно и этого.

14.

Огонь в этой жизни появился поздно, после сухого периода и грозы. Когда группа ушла от дыма, я вернулся к выгоревшему участку, нашел тлеющую древесину и устроил небольшой очаг значительно быстрее, чем смог бы в первой памятной жизни.