За промежуточные воплощения я научился выбирать материал, который долго держит тление, искать сухую внутреннюю древесину даже после влажной ночи, защищать уголь от ветра и не превращать каждую попытку в локальный пожар. На этот раз огонь прожил почти неделю.

Именно тогда стало особенно хорошо видно различие между удачными и неудачными культурными новшествами. Крики находились во множестве голов: я мог спать, кормиться или вообще находиться на другом дереве, а кто-то другой замечал опасность и подавал сигнал. Огонь же существовал только пока им занимался я.

Группа уходила дальше, приходилось выбирать между ней и тлеющими углями. Я догонял родственников, затем возвращался, подкладывал топливо и снова отставал. Через несколько дней это превратилось в работу, которая пожирала почти все время.

На седьмой день группа неожиданно сменила направление, и где-то впереди прозвучал наземный сигнал. Я самого хищника не видел, однако поднялся на дерево, переждал тревогу, после чего посмотрел на дымящийся кусок древесины и пошел за остальными.

На следующий день вернулся к холодной золе. Когда-то такая потеря привела бы меня в ярость. Теперь я только посидел рядом несколько минут и признал очевидное: технология, существующая в одном мозгу, умирает каждый раз, когда этот мозг занят чем-то другим.

Крики уже перестали быть моими, а огонь пока оставался моим полностью, поэтому снова погиб.

15.

Годы превратили молодых во взрослых, взрослых в стариков, а некоторых просто убрали из группы.

Хозяин однажды проиграл серьезное столкновение более молодому самцу. После этого еще долго держался поблизости, но уже не мог безнаказанно присваивать любое удобное место и любую пищу. Шустрый превратился в крупного взрослого самца и перестал постоянно таскаться за мной; иногда мы несколько дней почти не пересекались, а потом я слышал его тревожный крик с другого конца группы и автоматически выполнял нужное действие.

Тихая старела вместе со мной, Писклявый вырос и давно перестал соответствовать своему имени, но менять его в мыслях я не собирался.

Молодые уходили, чужие приходили, и вместе с ними менялись сигналы. Наземный оставался наиболее устойчивым, вероятно потому, что связь между звуком и движением вверх была особенно очевидной. Воздушный варьировался сильнее. Со змеиным существовало несколько вариантов, однако общий принцип сохранялся: после характерного крика ближайшие особи не метались куда попало, а прежде увеличивали дистанцию и пытались определить источник угрозы.

До языка по-прежнему было невероятно далеко. Мы не могли рассказать о вчерашнем хищнике, сообщить, что утром здесь лежала змея, или предупредить группу о воде за следующим возвышением. Никто не передавал сведения о событии, которое отсутствовало здесь и сейчас, но если одна особь замечала опасность, несколько других могли начать правильное действие до того, как увидят причину сами.

Для человеческой речи это был жалкий фрагмент, но для существа, которому хищник иногда оставлял несколько секунд на решение, фрагмент оказывался весьма полезным.

Гнезда за это время тоже продолжали меняться. На одном из новых участков я обнаружил конструкцию с двумя мощными основными ветвями и системой тонких поперечных побегов, которой раньше не пользовался. Осмотрел, потом повторил на собственной ночевке и убедился, что вариант действительно удобнее.

Когда-то я хотел учить древних обезьян цивилизации, а теперь регулярно перенимал их решения. Это нравилось мне куда больше первоначального плана.

16.

Старость я распознал раньше, чем она успела стать серьезной проблемой. Сначала начал чуть медленнее подниматься после наземных сигналов; молодые уже оказывались выше, пока я еще выбирал опору. Затем стали хуже зубы, некоторые жесткие плоды приходилось оставлять другим, а после долгого лазания временами болела кисть.

Самым неприятным оказалось замедление реакции. В молодости я мог услышать тревогу, найти источник и решить, что делать. Теперь лишние секунды стали слишком дорогими.

И именно тогда крики окончательно перестали быть моей экспериментальной системой и превратились в мою защиту.

Однажды я сидел на относительно открытой ветке и ковырял мягкую кору, когда молодой самец, которого я никогда ничему лично не учил, подал воздушный сигнал. Он звучал немного иначе моего — короче и выше, — но значение я узнал сразу и, не тратя время на поиски птицы, двинулся внутрь густой кроны.

Только оказавшись под прикрытием, увидел прошедшую над верхушками тень. Молодые прижались ближе к стволам, одна мать подтянула детеныша, а большая птица сделала круг и ушла.

Я выглянул наружу и нашел глазами самца, подавшего предупреждение. Он сидел далеко на другом дереве; кажется, я даже не знал, чей он сын.

Когда-то мне приходилось самому замечать угрозу, орать и собственным примером показывать направление бегства. Теперь незнакомый молодой самец увидел опасность, сообщил о ней, а старый я послушно спрятался, даже не проверив его сначала.

Настоящее внедрение, как выяснилось, выглядело именно так: однажды ты перестаешь воспринимать собственное новшество как изобретение и просто пользуешься им.

17.

Последний сезон оказался тяжелым. Я хуже переносил дальние переходы, все чаще оставался в хвосте, а однажды утром поднялся, перенес вес на руки и почувствовал такую слабость, что снова лег.

Группа постепенно двинулась дальше. Тихая задержалась, подошла, перебрала шерсть на моем плече и некоторое время сидела рядом. Затем услышала остальных, посмотрела в их сторону и ушла следом. Я не пытался удерживать ее: в этом мире никто не мог позволить себе долго оставаться возле старика только потому, что старик хотел компании.

День я провел почти целиком в гнезде, которое сам не строил и даже не ремонтировал. Оно было старым, но удобным: толстая ветвь держала середину, боковые побеги были удачно заведены под развилку, края слегка приподняты. В первой памятной жизни подобная конструкция сэкономила бы мне годы проб, падений и ночей, проведенных с веткой, впившейся в бок.

К вечеру группа вернулась ближе. Молодые перемещались среди крон, кто-то кормился неподалеку, слышались обычные социальные звуки, и я ненадолго задремал.

Разбудил меня наземный сигнал. По голосу я не смог определить, кто именно его издал, но значение понял сразу. Вокруг зашелестели ветви: молодые ушли выше, мать подтянула детеныша, несколько особей переместились к стволам. Я попытался подняться, но тело ответило слабостью, и пришлось остаться лежать.

Самого хищника я так и не увидел. Через некоторое время движение стихло, затем несколько особей начали возвращаться, будто ничего особенного не произошло.

Я лежал на чужом удобном гнезде и слушал их, вспоминая первую жизнь, когда почти любой тревожный вопль означал лишь то, что где-то рядом случилась неизвестная неприятность. За прошедшие миллионы лет мне так и не удалось добывать огонь по желанию, сделать настоящее копье или заставить древнее горло произнести хотя бы мое собственное человеческое имя. Зато ночевочные площадки стали удобнее даже там, где я никогда не жил, а один общий крик постепенно разделился хотя бы на несколько предупреждений, позволявших иногда заранее понять, откуда именно приходит опасность.

Это было немного по человеческим меркам, но уже достаточно, чтобы молодой самец, которого я никогда не учил, мог однажды спасти старого меня от угрозы, которую я сам даже не заметил.

Где-то справа через некоторое время прозвучал змеиный сигнал. Ветки зашелестели, несколько особей отступили от одного места, а затем лес снова вернулся к обычному шуму.

Я слушал его, пока отдельные голоса постепенно не начали сливаться, а через какое-то время перестал различать и их.

Научная основа художественной реконструкции

Afropithecus turkanensis — крупный раннемиоценовый гоминоид, известный прежде всего из местонахождений Калодирр и Моруорот в хребте Лотидок, к западу от современного озера Туркана в северной Кении. Ископаемые горизонты Kalodirr Member формации Lothidok заключены между вулканическими туфами и датируются примерно 17,5–16,8 млн лет назад. В той же области существовало несколько линий ранних гоминоидов, в том числе Turkanapithecus kalakolensis и Simiolus enjiessi, поэтому Afropithecus был частью разнообразного сообщества миоценовых приматов, а не единственной крупной древесной обезьяной региона.