Подобные места я использовал во многих прошлых жизнях, потому что спокойная вода позволяла приспособиться к новому телу без необходимости одновременно бороться с течением. В человеческом теле я когда-то умел плавать, а за сотни тысяч рождений пришлось заново приспосабливать знакомые движения к самым разным пропорциям рук, ног, грудной клетки и головы. Некоторые тела держались на поверхности лучше, другие тонули почти сразу, если перестать работать конечностями; где-то удобнее было двигаться широкими гребками, где-то приходилось чаще помогать ногами. Нынешнее не оказалось выдающимся пловцом, но после нескольких ранних опытов я давно знал, как удерживать нос и рот над водой и не тратить силы на бесполезную борьбу с собственным положением.

С взрослыми попытки почти всегда заканчивались одинаково: они подходили к воде, обнаруживали, что дно исчезает, и возвращались туда, где конечности снова находили опору. Можно было плавать перед ними, приносить пищу с другого берега и хоть целый день показывать пользу навыка; если привычный сухой путь существовал, большинство всё равно выбирало его. Молодые относились к новым неприятностям значительно терпимее, особенно когда неприятность начинала напоминать игру.

Первой в воду вошла Белогубая, а я в это время находился на глубине, где ноги уже не доставали дна, и медленно двигался вдоль берега, когда она спустилась с наклонного ствола и пошла следом. Пока вода доходила только до живота, самка держалась спокойно, но затем дно резко ушло вниз, она дёрнулась, попыталась встать на отсутствующую опору и начала бить по воде руками так, что брызги полетели мне в лицо.

Я подплыл сбоку, подставил предплечье под её грудь и не дал снова уйти головой под воду. Белогубая вцепилась в шерсть на плече и некоторое время тяжело дышала, даже когда мы уже вернулись туда, где задние конечности доставали дна. Отпускать меня она не спешила, поэтому пришлось отцеплять пальцы по одному; только после этого самка выскочила на берег, забралась на низкую ветку и оттуда долго смотрела на воду.

На следующий день Белогубая пришла сама, хотя сразу в глубину не полезла: бродила вдоль края, время от времени опускала лицо и резко выдёргивала его обратно. Надрез присоединился через несколько минут, потому что пропустить занятие, в котором кто-то другой мог получить еду, удовольствие или травму без его участия, он не умел. Чернолобый остался на стволе и наблюдал почти весь день, прежде чем хотя бы намочить ноги.

Словами здесь всё равно ничего нельзя было объяснить, поэтому я снова и снова проходил короткий участок от корней до выступавшей из воды ветви, замедлял движения, позволял молодым держаться за меня, когда они теряли опору, и не вытаскивал их раньше, чем это действительно требовалось. Надрез поначалу пытался двигаться слишком быстро и выдыхался через несколько метров. Белогубая лучше чувствовала положение тела, зато при каждом попадании воды в нос начинала паниковать. Чернолобый учился медленнее обоих, но почти не повторял одну и ту же ошибку.

Через несколько недель Белогубая перестала ждать меня и сама забиралась на низкую ветвь, прыгала в спокойную воду, проплывала до корней и сразу лезла обратно, чтобы повторить. Надрез превратил это в соревнование, смысл которого существовал главным образом у него самого: стартовал следом, обгонял её на первых движениях, уставал и с возмущением смотрел, как Белогубая спокойно выбирается раньше. Чернолобый редко прыгал, зато однажды переплыл всю заводь, не коснувшись дна, после чего сел на другом берегу и долго выжимал воду из шерсти пальцами, словно ничего необычного не сделал.

Взрослые по-прежнему предпочитали обход; один молодой самец постарше однажды полез за Белогубой, потерял опору, захлебнулся и так быстро вернулся на сушу, что больше к нашим занятиям не приближался. Это не мешало ему потом отнимать у пловцов найденные в воде плоды, если те приносили их слишком близко.

3

Крупного хищника я сначала заметил по реакции матери, которая кормилась ниже остальных, пока её детёныш возился на наклонном стволе почти у земли. Самка вдруг перестала жевать, резко повернулась к кустам и издала короткий тревожный крик. Ближайшие взрослые ещё не успели понять направление опасности, когда из растительности выскочило тяжёлое низкое животное и одним рывком оказалось возле ствола.

В нём было что-то кунье, только размеры плохо соответствовали человеческому представлению о кунице. Широкая голова, сильная шея и тяжёлое тело мелькнули между корнями; детёныш успел заверещать, но хищник уже схватил его поперёк туловища и потянул вниз. Мать бросилась следом настолько быстро, что сорвалась с последнего участка ствола и приземлилась рядом на четыре конечности.

Почти сразу вмешалась вся партия: один взрослый самец прыгнул на соседний корень и ударил хищника длинной веткой, две самки завизжали почти у самой его морды, ещё один самец спустился с другой стороны и начал трясти куст, перекрывая путь назад. Я попытался протащить копьё между ветвями, но древко упёрлось в развилку, и за те секунды, пока освобождал его, родня уже сделала больше, чем я успел бы организовать любыми человеческими знаниями.

Пытаясь вырваться из окружения, хищник дёрнул детёныша, а мать вцепилась ему в бок, получила удар лапой и отлетела, но почти сразу полезла снова. Сверху уже сыпались обломанные ветви и незрелые плоды, поэтому животное ещё несколько мгновений удерживало добычу, затем разжало челюсти и рвануло к густым кустам, где более лёгким преследователям пришлось выбирать между погоней и безопасностью.

Выпущенный детёныш упал не на землю: под наклонным стволом теперь проходила глубокая протока, которой в начале моей жизни там не было, и окровавленное маленькое тело исчезло в мутной воде. Мать метнулась к краю, сунула руку, но сразу отдёрнула её, когда дно ушло из-под ног.

Копьё осталось на ветке, когда я прыгнул следом, и вода закрыла голову, сумка прижалась к боку, ножны ударили в грудь, а через мгновение я уже вынырнул рядом с детёнышем. Он ещё двигался, но движения были беспорядочными: маленькие руки несколько раз ударили по поверхности, рот захватил воду, и тело снова начало опускаться.

Подхватив его под грудь, я развернулся к наклонному стволу. Плыть одной рукой было неудобно, зато расстояние оставалось небольшим, и течение здесь почти не ощущалось. Мать металась наверху, то спускаясь к воде, то снова отступая. Я уже видел место, где можно ухватиться за кору, когда справа поверхность изменилась: не всплеск и не волна, а длинное ровное движение, слишком быстрое для течения в спокойной протоке.

Над водой показались глаза и верхняя часть широкой морды; животное шло почти без шума, и лишь тонкая линия расходилась перед головой. Расстояние оставалось таким, при котором рассматривать зубы уже не требовалось, поэтому я прижал детёныша к груди, сделал несколько сильных гребков и ухватился свободной рукой за выступ коры.

Мать сверху схватила малыша первой, и я успел подтолкнуть его вверх, после чего сам подтянул корпус и почувствовал, как вода под ногами резко пошла в сторону. Крокодил прошёл там, где секунду назад находились мои бёдра, развернулся возле ствола и ударил хвостом так, что мутная вода плеснула на нижние ветви. Я полез выше, не пытаясь выяснить, будет ли у него второе желание проверить расстояние.

Детёныш лежал у матери на животе и дышал, поэтому на собственную дрожь я пока не обращал внимания. Когда я приблизился, самка оскалилась и прижала малыша сильнее, однако через несколько мгновений позволила коснуться его плеча: кровь продолжала идти из нескольких глубоких прокусов, на боку виднелись длинные разрывы кожи, а шерсть была забита грязью и растительным мусором.

Сумку я открыл только после того, как удалось остановить самое заметное кровотечение давлением. Внутри лежал свёрток из широкого листа, куда утром я положил свежие листья другого растения, хорошо знакомого по этой и нескольким прошлым жизням. Такие запасы приходилось менять постоянно: во влажном климате всё свежее быстро превращалось в слизь, зато сейчас мне не пришлось бросать раненого и искать нужный куст среди затопленных низин.