Я очистил раны настолько, насколько позволяли вода, пальцы и возмущённая мать, разжевал несколько листьев и осторожно распределил зелёную массу по наиболее повреждённым местам. Детёныш вскрикивал при каждом прикосновении, а самка терпела ровно до того момента, когда я закончил. После этого она немедленно наклонилась и начала слизывать кашицу с плеча.

Когда я отодвинул её морду, самка недовольно рявкнула, снова потянулась к ране и получила от меня такое же движение. Я позволял ей держать малыша, вычищать шерсть на голове и животе, прижимать его к себе, но стоило языку приблизиться к обработанным местам, как вмешивался. Через некоторое время она уже заранее следила за моей рукой и раздражённо показывала зубы, будто прекрасно понимала, какую именно часть нормальной материнской работы я ей запрещаю.

К ночи детёныш устал настолько, что перестал вырываться, однако боль всякий раз будила его, когда тело меняло положение. В сумке оставался маленький кусок высушенной сердцевины растения, которое в очень малом количестве заметно успокаивало и притупляло боль. За многие жизни я научился относиться к подобным средствам осторожнее, чем в первые века собственного врачевания, поэтому отломил совсем немного, размочил во рту и дал малышу проглотить вместе с пережёванным плодом.

Малыш не уснул мгновенно: сначала просто перестал метаться, потом всё реже поднимал голову на звуки и через какое-то время обмяк у матери на животе уже не от слабости, а от нормального сна. Самка ещё несколько раз попыталась добраться до зелёных нашлёпок, но, когда детёныш перестал скулить, напряжение в её теле постепенно ушло. Большую часть ночи я просидел рядом и каждый раз просыпался окончательно, стоило услышать влажный звук языка возле раненого плеча.

Утром малыш оставался слабым и почти не цеплялся сам, зато смотрел на мать и возмущался, когда она меняла положение. Раны не превратились за ночь в чудесно здоровую кожу; края были отёчными, одна глубокая отметина на боку выглядела особенно плохо. В следующие дни мать носила его почти постоянно, а я несколько раз менял листья и следил, чтобы воспаление не усиливалось. Через пару недель он снова начал сам тянуться за пищей и однажды попытался укусить меня за палец, когда я полез к зажившему плечу. После этого я перестал лезть к нему без явной необходимости.

4

Плавание продолжало приносить пользу задолго до того, как стало опасным. После очередного подъёма воды один из старых рукавов отрезал небольшое плодовое дерево от привычного подхода. Взрослые полезли вдоль берега к месту, где кроны соприкасались, а Белогубая спустилась к воде, посмотрела на меня и поплыла напрямую; Надрез бросился следом почти сразу, а Чернолобый вошёл последним. Через несколько минут трое молодых уже ели, пока остальным приходилось обходить протоку по деревьям.

Особенно убедительный случай произошёл без моего участия, когда Чернолобый кормился на ветке над глубокой водой, мокрая кора ушла из-под стопы и он сорвался вниз. Я находился на соседнем дереве и успел только переместиться к краю, прежде чем молодой вынырнул, развернулся к ближайшим корням и сам добрался до них. Он выбрался, отряхнулся и через короткое время вернулся к еде. Если бы такое случилось несколькими годами раньше, я прыгнул бы за ним; теперь помощь была не нужна.

Даже после этого взрослые пловцами не стали, потому что для них вода оставалась местом, куда полезно заходить за кормом на мелководье и откуда следует уходить, когда дно перестаёт ощущаться под ногами. Белогубая и Надрез, напротив, продолжали использовать спокойные протоки даже тогда, когда игра перестала быть главным поводом. Их поведение уже зависело не от того, нахожусь ли я рядом: однажды я услышал всплески с другой стороны зарослей и застал обоих в воде без единого взрослого наблюдателя.

Опасность появилась, когда после особенно сильных дождей два прежде разделённых водоёма соединились: земляная перемычка между нашей заводью и дальней протокой размокла, вода прорезала в ней широкий проход, и уровень поднялся почти на ладонь. На вид место изменилось мало: течение оставалось слабым, знакомые корни торчали над поверхностью, молодые по привычке полезли купаться.

Крокодила я заметил раньше молодых: возле дальней стены растительности показалась узкая линия, потом на мгновение блеснули глаза. Тревожный крик вырвался сам; Белогубая сразу повернула к берегу, Чернолобый ухватился за ветку, а Надрез потратил несколько лишних мгновений, пытаясь понять, где находится опасность. Мне пришлось войти в воду до груди и ударить ладонью по поверхности возле него, заставляя двигаться к корням.

На этот раз все успели выбраться, а крокодил не стал бросаться на сушу и исчез так же тихо, как появился. Несколько дней Белогубая вообще не подходила к глубине, Чернолобый ограничивался мелководьем, а Надрез сидел у края и временами всматривался в воду, пытаясь заметить то, что выдавало бы скрытого хищника заранее.

Через несколько месяцев он снова начал переплывать узкие рукава. Я не мог запретить ему воду навсегда, как не мог объяснить, что знакомое место не гарантирует знакомой безопасности. Надрез научился реагировать на тревожные крики, держался ближе к выходам и перестал лезть в мутную воду после сильного дождя. Этих изменений оказалось достаточно, чтобы подобные переходы долго оставались безопасными.

Надрез погиб в день, когда вода выглядела особенно безопасной: протока была узкой, течение почти отсутствовало, а на противоположном берегу висели спелые плоды. Надрез спустился раньше остальных и поплыл тем же путём, которым проходил десятки раз. Я находился выше и увидел только резкий поворот его тела, всплеск и широкую тёмную спину, на мгновение появившуюся рядом. Молодой успел закричать только один раз, прежде чем вода сомкнулась, ещё несколько секунд дрожали ветви у берега, а потом поверхность снова стала почти гладкой.

После этого Белогубая долго не плавала, а Чернолобый тоже избегал глубины, хотя при случайном падении в воду по-прежнему действовал правильно. Позже оба вернулись к коротким переходам, но прежних прыжков с ветвей и шумной возни стало меньше. Молодые, которые учились уже у них, перенимали не только движение в воде, но и осторожность возле мест, откуда нельзя было быстро выбраться.

5

К тому времени постоянное ношение копья окончательно стало лишней работой, хотя в начале жизни я часто таскал его по земле и редко жалел об этом; теперь наземные переходы постоянно прерывались водой, а на деревьях древко цеплялось за всё, что росло достаточно близко. Один раз оно застряло, когда за моей спиной раздался тревожный сигнал, и несколько секунд пришлось выбирать между тем, чтобы бросить оружие, и тем, чтобы выяснить, кто именно идёт снизу. В другой раз наконечник ушёл между ветвей во время перехода, дёрнул руку назад и едва не отправил меня в мелкую протоку.

Последний раз я взял копьё на дальний кормовой участок, где часть пути всё ещё проходила по сухой земле. Возвращались мы другим маршрутом: за ночь вода поднялась, и пришлось идти по кронам. У особенно плотного дерева я снова потратил несколько минут на протаскивание древка, потом оставил его в высокой развилке, рассчитывая забрать при следующем проходе. Через месяц группа перестала пользоваться тем маршрутом, а ещё позже дерево оказалось окружено водой. После этого нового копья для постоянного ношения я уже не делал.

Без острого оружия я от этого не оставался: отщеп по-прежнему лежал в ножнах, в сумке хранились подготовленные жилы, а подходящее древко при необходимости можно было найти почти везде. Пропал смысл именно в постоянном переносе длинной вещи: на мокрых стволах и качающихся ветвях две свободные руки слишком часто оказывались полезнее копья.

Тем временем вода продолжала переделывать знакомые места: низина, где Белогубая когда-то потеряла дно, перестала высыхать совсем, а через несколько сезонов в неё вошёл настоящий рукав и появилось течение. Старый путь к плодовым деревьям сначала проходил по грязи, затем по колено в воде, а потом исчез так, что молодые, выросшие позже, уже не знали его как наземный маршрут.