Он действительно хорошо понимал палки. Сначала просто копировал взрослых, затем начал самостоятельно тыкать ими в рыхлый грунт, исследовать отверстия и удерживать неприятных сверстников на расстоянии. Я старался не превращать естественное обучение в постоянный урок, поскольку слишком хорошо знал: действие, выполняемое только под надзором учителя, исчезает вместе с учителем.

Четвёртая дочь оказалась значительно спокойнее и больше интересовалась другими членами группы. Она чаще держалась рядом со Счастьем, внимательно наблюдала за взрослыми и раньше братьев замечала изменение настроения. Именно эта дочь одной из первых начала правильно использовать пожатие плечами, хотя некоторое время применяла его во всех ситуациях, где просто не хотела отвечать.

Младший родился значительно позже первых детей и оказался в совершенно другой семейной среде. Вокруг него находились не только родители, но и почти взрослые братья и сёстры, поэтому ребёнок с самого начала имел огромное количество образцов для подражания. Он копировал всё подряд, не особенно разбираясь в значении, и особенно любил наши со Счастьем жесты.

Если я показывал сложную последовательность, младший пытался воспроизвести отдельные куски. Иногда соединял два разных жеста в совершенно бессмысленную конструкцию и с гордостью демонстрировал результат; Счастье поправляла пальцы, ребёнок считал исправление продолжением игры и делал ещё старательнее. Некоторые простые значения он всё-таки усваивал правильно, но полной человеческой системы, разумеется, не понимал.

Пятеро детей превратили нашу жизнь в то, чего я раньше почти не замечал среди своих многочисленных воплощений: человеческая семья существовала внутри обычной группы древних приматов. Мы всё ещё ходили за камнем, работали с огнём и пытались закреплять полезные привычки, но огромное количество времени занимали совершенно обычные родительские задачи — кто куда полез, кто получил рану, кто не вернулся вовремя и почему третий сын снова где-то оставил хорошую палку.

Наш опыт давал детям заметное преимущество. Я слишком хорошо знал опасных животных, воду, плохой грунт, болезни и последствия некоторых травм; Счастье раньше замечала социальное напряжение, способное случайно затронуть ребёнка. Вместе мы предотвращали огромное количество проблем, которые для обычного родителя становились очевидны только после происшествия.

Постепенно возникло почти опасное ощущение, что этого достаточно. Все пятеро пережили младенчество, старшие становились сильнее, а большинство угроз мы действительно замечали раньше. Только спустя годы пришлось снова вспомнить, что опыт способен уменьшать вероятность несчастья, но не может отменить случайность.

13

Ветер усиливался с самого утра, однако ничего необычного в погоде не происходило. Кроны шумели, мелкие ветви постоянно двигались, и я по привычке несколько раз осмотрел старые деревья возле кормового участка. Один сухой ствол выглядел ненадёжно, поэтому младших от него отогнали, после чего причин менять маршрут уже не было.

Третий сын находился неподалёку и, как обычно, тащил длинную ветвь, которая была ему совершенно не нужна. Он зацепился концом за куст, потянул сильнее, едва не упал и услышал мой насмешливый сигнал. Я показал на палку, объясняя очевидную причину проблемы, а сын посмотрел на собственное древко и совершенно серьёзно кивнул.

Меня рассмешила уверенность, с которой он подтвердил понимание того, что и без объяснения было перед глазами. Сын тоже понял, что над ним смеются, издал возмущённый звук и продолжил путь со своей огромной ветвью, а я вернулся к тому, чем занимался.

Через несколько минут сверху донёсся сухой треск. Звук был коротким, но направление заставило меня сразу поднять голову, и я увидел большую ветвь, которая ломалась немного в стороне от сына. По первоначальной траектории она не должна была достать его, однако ниже находился другой толстый сук, способный изменить падение.

Я сразу подал тревожный сигнал. Сын повернулся и начал отходить, а я побежал к нему, одновременно следя за движением ветви. Падающий конец ударил нижний сук, отклонился значительно сильнее ожидаемого, затем тяжёлая древесина ударилась о землю и отскочила боком; сын почти успел выйти из опасной зоны, но именно второй отскок оказался смертельным.

Когда я добрался, Счастье уже стояла возле него и пыталась поднять тяжёлую ветвь. Я схватился с другой стороны, мы нашли положение, в котором древесина немного поддалась, и вдвоём сдвинули достаточно, чтобы вытащить тело на свободное место.

Повреждения были тяжёлыми и очевидными. Сын не дышал, грудная клетка выглядела неправильно, на голове оставалась кровь, но я всё равно очистил рот, проверил положение шеи и попытался заставить воздух войти. После этого начал давить на грудь, хотя опыт уже подсказывал, насколько бесполезны мои действия.

Счастье поддерживала голову ребёнка и сначала не мешала. Я продолжал, снова проверял дыхание и возвращался к надавливаниям, потому что остановка означала признать то, что сознание уже поняло. Через некоторое время она коснулась моей кисти, но я убрал её руку и продолжил.

Счастье позволила сделать ещё несколько движений, затем снова попыталась остановить. На этот раз я оттолкнул её настолько резко, что она отступила, однако даже это не вызвало ссоры; она просто смотрела, как я повторяю процедуру, которая уже ничего не меняет.

Через несколько секунд Счастье ударила меня по плечу. Я повернулся, и она медленно покачала головой, не добавляя никаких объяснений. Мне хотелось разозлиться именно на неё за то, что она показывает очевидное, но даже злость не смогла вернуть сыну дыхание.

Руки остановились не сразу. Я сделал ещё несколько нажатий, потом просто обнаружил, что больше не двигаюсь, а Счастье уже подтягивает сына к себе. Он давно вырос из возраста, когда полностью помещался у матери на груди, поэтому ноги остались на земле, однако голову она устроила возле плеча и начала перебирать шерсть у виска тем же движением, которым успокаивала его маленьким.

Я сел рядом и некоторое время не мог прикоснуться к телу. За несколько миллионов лет у меня умерло огромное количество детей, и до этого дня сама фраза звучала почти как указание на опыт: я знаю, как выглядит детская болезнь, травма, голод и потеря, потому что видел их много раз. Теперь опыт внезапно распался обратно на отдельных детей.

Я вспомнил маленькую дочь из очень древней жизни, от которой почти ничего больше не сохранилось, но её горячее больное тело возникло перед глазами удивительно ясно. Потом вспомнился другой сын, унесённый водой, и ещё один детёныш, не переживший первые месяцы. Миллионы лет не сделали нынешнюю смерть легче; они только дали ей множество старых отражений.

Собственную смерть я воспринимал как переход. Смерть Счастья, насколько мы могли судить по её воспоминаниям, тоже должна была закончиться новым рождением. С сыном такой уверенности не было: ни одного узла, ни одного воспоминания, ни одного доказательства, что обычный ребёнок тоже куда-нибудь возвращается.

Возможно, механизм действовал на всех, а память сохранялась только у нас. Возможно, перерождались только некоторые сознания. Возможно, само объяснение было гораздо сложнее, чем мы представляли. Ни одна из версий не позволяла честно сказать Счастью, что сын обязательно снова родится, поэтому желание утешить её пришлось оставить невысказанным.

Счастье оставалась возле тела до темноты. Несколько родственников подходили, трогали погибшего и отходили; одна из сестёр возвращалась несколько раз. Младший сначала пытался привлечь внимание брата привычными способами, затем начал беспокоиться и потянул его за кисть.

Счастье резко оттолкнула ребёнка. Младший испуганно отскочил, и она почти сразу поняла, что сделала: свободной рукой притянула его обратно, продолжая другой поддерживать погибшего сына, а ребёнок прижался к ней и перестал пытаться разбудить брата.

Только тогда я наконец взял погибшего за руку. Между пальцами оставались мелкие кусочки коры от последней ветки, и я начал вытаскивать их один за другим, хотя прекрасно понимал бессмысленность занятия. Каждая щепка была настолько мелкой и незначительной, что останавливаться следовало после первой, но именно поэтому рука продолжала искать следующую.