Именно поэтому серьёзные ссоры тоже стали настоящими. Однажды я решил уйти за обсидианом перед ухудшением погоды. Счастье показала на облака, уровень небольших потоков и напомнила, что обратная дорога с грузом займёт больше времени; я оценил расстояние и решил, что запас всё равно достаточен.

Она предложила отложить поход, а я отказался. Счастье продолжала настаивать, и через некоторое время практический спор превратился в борьбу двух людей, каждый из которых уже защищал не только расчёт, но и право самому решать. Я показал, что пойду один и не стану подвергать риску группу, после чего она раздражённо прекратила убеждение.

Обсидиан я действительно нашёл. На обратном пути один из боковых потоков поднялся значительно быстрее ожидаемого, поэтому выбранное место перехода оказалось непроходимым; пришлось подниматься вдоль русла, искать другой участок и провести ночь отдельно.

Когда я вернулся следующим утром, Счастье сидела на широкой ветви и увидела меня задолго до подхода. Обычно после чужой ошибки она умела одним движением сообщить всё содержание человеческой фразы «я же говорила», но на этот раз не сделала даже этого. Именно молчание оказалось неприятнее любой насмешки.

Я устроился рядом и попытался объяснить, что первоначальный расчёт не был безумным: пройти туда получилось, вода действительно поднялась быстрее обычного, а запас времени почти хватил. Счастье выслушала до конца и ответила, что разумный расчёт способен привести к плохому результату, а факт моего возвращения не превращает решение задним числом в хорошее.

Возражение нашлось только одно: я всё равно считал риск допустимым. Она признала право на такую оценку и одновременно показала, что ей не обязано нравиться, когда я использую это право, после чего некоторое время мы сидели рядом без разговора.

К вечеру раздражение ушло, но ощущение дистанции осталось. Тогда я впервые прямо признал, что одиночная ночь оказалась неприятна не из-за холода, воды или отсутствия группы; мне не хватало именно её. Счастье несколько секунд делала вид, будто сообщение недостаточно ясно, затем придвинулась ближе и перестала изображать непонимание.

Любовь не появилась после одной сцены. Она складывалась из сотен подобных выборов: кого ждать, кому первому показывать новую находку, рядом с кем садиться вечером и чьё отсутствие начинает менять весь день. Когда наши отношения стали ещё и физически взрослыми, это не ощущалось отдельным открытием; тело просто догнало связь, которая существовала значительно раньше.

Утром после первой такой ночи мы вместе отправились кормиться и почти сразу начали спорить о блестящем камне, который я хотел сохранить, а Счастье считала бесполезным. Именно этот совершенно обычный спор почему-то убедил меня сильнее всего, что произошло не случайное спаривание двух членов группы, а продолжение того, что уже давно стало нашей общей жизнью.

11

Первую беременность Счастье заметила раньше меня. Изменения происходили постепенно, поэтому некоторое время она только предполагала, затем стала увереннее и наконец показала мне последовательность, которая не оставляла сомнений. Моя реакция удивила даже меня самого: за прежние жизни я видел множество беременностей и родов, в том числе собственных детей, но впервые мать ребёнка понимала происходящее тем же человеческим сознанием.

Мы оба прекрасно знали, сколько всего может пойти неправильно. Именно это знание делало ожидание одновременно легче и тяжелее: можно было избегать части рисков, выбирать пищу, следить за травмами и не делать очевидных глупостей, но ни один опыт не гарантировал благополучного результата. Счастье переносила беременность достаточно хорошо, а я постепенно начал раздражать её чрезмерным вниманием ещё задолго до родов.

Во время самих родов это стало особенно заметно. Она несколько раз показывала, что моё постоянное хождение рядом ничем не помогает, после чего я отходил, заставлял себя заняться водой или подготовленными волокнами и через несколько минут снова возвращался проверить состояние. Счастье сначала злилась, потом устала даже от этого и просто перестала реагировать на мою бесполезную суету.

Ребёнок родился живым и достаточно быстро начал дышать. Когда маленькие пальцы нашли шерсть матери и крепко вцепились, напряжение ушло настолько резко, что я некоторое время просто сидел рядом и наблюдал, а Счастье, измученная значительно сильнее меня, всё-таки нашла силы сообщить, насколько незаменимой была моя помощь.

Сын рос нормально, и первые месяцы мы сознательно не пытались проверять его на человеческую память. Любое необычное движение младенца слишком легко принять за желаемый признак, а доказательство требовало поведения, которое невозможно объяснить обычным развитием. Мы дождались, пока руки станут достаточно управляемыми.

Тогда Счастье усадила сына перед собой и повторила первый жест, которым когда-то проверяла меня: коснулась собственной головы, затем его. Ребёнок сразу заинтересовался пальцем матери, поймал его и попытался потянуть в рот. Я протянул короткий шнур, который сын немедленно отправил в рот уже целиком, после чего мы переглянулись и решили, что тест пока не состоялся.

Через несколько дней попробовали снова. На этот раз ребёнок дольше исследовал волокно руками, намотал на запястье, случайно затянул петлю и рассердился, когда не смог освободиться. Позже он научился распутывать простые захлёсты и действительно оказался очень сообразительным, но ни разу не построил намеренно несколько разных узлов.

Я продолжал искать признаки значительно дольше Счастья. Сын быстро перенимал простые жесты, раньше многих детей начал кивать в понятных ситуациях и вообще рос наблюдательным, поэтому почти любое удачное действие хотелось проверить ещё раз. Однажды я снова достал шнур, и Счастье остановила руку прежде, чем успел отдать.

Она забрала волокно, отложила в сторону и притянула сына к себе. Затем показала простое сообщение: он наш, и этого достаточно. Я некоторое время смотрел на ребёнка, который уже переключился на шерсть у неё на груди, и понял, что очередная проверка больше не служит поиску знания; я просто не хотел окончательно отказаться от надежды, что перерождение каким-то образом наследуется.

После этого мы перестали проверять сына специально. Шнур он ещё много раз получал для игры, а позже научился делать с ним несколько полезных вещей, но каждый такой навык мы уже воспринимали как достижение самого ребёнка, а не как доказательство чужого прошлого.

12

Вторым ребёнком стала дочь, которая едва научилась уверенно перемещаться самостоятельно, как обнаружила почти болезненную любовь к тонким ветвям на краю кроны. Она постоянно выбирала маршруты, от которых у меня возникало желание немедленно вмешаться, а Счастье напоминала, что ребёнок должен учиться оценивать собственное тело. Иногда мы менялись ролями: дочь делала особенно сомнительный переход, Счастье первая поднималась следом, а я уже объяснял, что всё ещё находится в пределах разумного.

Однажды ветвь действительно прогнулась значительно сильнее, чем ожидала дочь, и она повисла на руках над пустотой. Ребёнок вполне мог подтянуться обратно, но мы со Счастьем одновременно бросились к ней с разных сторон и едва не столкнулись на соседней развилке. Дочь выбралась раньше обоих, устроилась на безопасном месте и некоторое время наблюдала, как два родителя выясняют, кто именно сейчас проявил чрезмерную тревогу.

Третий ребёнок, ещё один сын, оказался полной противоположностью сестре. Высота интересовала его значительно меньше предметов, а среди предметов особое место занимали длинные ветви. Он выбирал палки, которые едва мог поднять, пытался протаскивать их поперёк густой растительности и регулярно задевал окружающих.

После очередного такого перехода Счастье посмотрела на сына, тащившего предмет почти вдвое длиннее собственного тела, и напомнила нашу старую шутку о дорогом полене. Название осталось только между нами, но закрепилось настолько прочно, что каждый раз при появлении ребёнка с особенно нелепой веткой достаточно было одного взгляда.